– Что с ним? – спросил я, сдерживая слезы.
– Упал, – ответила Валка, машинально потерев левую руку.
Я вошел, даже не заметив Гино, который последовал за мной из порта.
Я потрогал лоб Гибсона. Он был сухим и холодным. Дыхание, впрочем, было ровным.
– Где ты его нашла?
– Прямо у дверей, – ответила Валка, усаживаясь в изножье кровати.
– Нужно отнести его в медику, – огляделся я. – Гино! У вас есть что-нибудь вроде носилок?
– Можно гамак из сетей сделать, – задумавшись, ответил молодой рыбак.
– Что у тебя на уме? – взяла меня за руку Валка.
– Заморозим его, – отмахнулся я. – Заморозим и перевезем на «Ашкелон». Заберем в Ээю, чтобы ему там помогли.
– Мы даже не знаем, что с ним. – Валка не отпускала меня. – Заморозка может еще сильнее навредить.
Я опустился на колени у постели Гибсона, уткнувшись лбом в край матраса. Валка все равно не отпускала.
– Валка, я не могу бездействовать, – сказал я спустя секунду и добавил тихим сдавленным голосом: – Не могу его потерять.
В то же время я понимал, что именно этого и жду. Гибсон, и только он удерживал меня здесь, на этом архипелаге. Я как будто просыпался ото сна, в котором мы с Валкой были мужем и женой и заботились о моем дряхлом, доживающем свой век отце.
– А если это инсульт? – заметила Валка.
– Все равно нужно его перевезти. В медицинской капсуле есть сканеры.
Она погладила мою ладонь большим пальцем. Даже не глядя я чувствовал жалость в ее золотых глазах.
– Может, там есть переносной. Я схожу посмотрю.
– На «Ашкелоне» есть, – ответил я и обратился к Гино: – В деревне ведь есть врач?
Рыбак помотал головой.
– Вызываем из Эгриси, – ответил он. (Эгриси был одним из крупных поселений в степях на юго-востоке континента.) – Можем позвонить, чтобы прилетел. В городском караван-сарае есть терминал.
– Сходишь? – спросил я Валку.
– Я? – Валка моргнула, удивившись, что я попросил ее уйти.
– Принеси сканер с корабля, – сказал я.
Она потупила взгляд, обдумывая идею, и наконец сказала:
– Адриан, если вызовем врача, все узнают, что мы здесь.
Очевидно, она была права. Вести о звонке в Эгриси с деревенского терминала наверняка дойдут до кабинета генерал-губернатора Ээи. Городской врач, вне всякого сомнения, находится на имперском жалованье и непременно обратит внимание на незнакомого палатина и его тавросианскую спутницу.
Мне было все равно.
– Понимаю, – ответил я, крепко сжав руку Валки. – Время пришло.
Валка и Гино ушли на поиски сканера. Я проводил взглядом рыбацкий ялик, скрывшийся в направлении Рахи, и сел на деревянный стул рядом с постелью человека, благодаря которому стал таким, какой я есть. Силы покинули пальцы Гибсона, и руки были едва теплыми, как затухающие угольки костра.
– Я так и не попросил прощения, – произнес я в пустоту, думая, что Гибсон все равно меня не слышит. – Я не хотел, чтобы ты понес наказание из-за меня. Удивительно, но когда я сбежал из дому, то не собирался возвращаться. Не хотел больше никогда видеть отца и Криспина. Никого. Я был твердо уверен, что не пойду по стопам героев древних легенд, которые непременно возвращались домой. Моя история должна была стать иной. – Я посмотрел на белый пластиковый потолок, но не увидел его. Вместо этого мне открылись небеса, черные, угрожающие, словно предостерегающие об опасности, исходящей из бдительной Тьмы. – Я думал, что все сделаю по-другому и смогу добиться мира. – Я потер обрубки пальцев, вспомнив клыки Сириани. В тишине комнаты я вновь как наяву услышал крики людей и леденящий душу хохот пирующих Бледных в зеленых тенях Актеруму. – Я ошибся.
Мир был недостижим. Ни со сьельсинами, ни с их темными богами.
– И насчет возвращения домой я тоже ошибался, – срывающимся голосом добавил я.
Гибсон по-прежнему не шевелился, лишь грудь его тихо вздымалась под белой простыней. За окном не было слышно ни волн, ни чаек.
– Уже дважды я думал, что больше тебя не увижу, – сказал я. – Но ты всегда оказывался рядом. Даже теперь, после всего, что было.
Я окинул взглядом спартанское убранство комнаты, белую мебель среди белых стен. За последние годы это место стало выглядеть немного уютнее. На окнах висели занавески с традиционным для здешних мест угловатым красным орнаментом. Стул, на котором я сидел, был вытесан в Рахе, как и столик в углу. Напольный ковер был сплетен из того же материала, что и занавески, и был украшен таким же геометрическим узором.
– Ума не приложу, как тебе это удается, – сказал я.
Были планеты, которые находились от Делоса гораздо дальше, чем Колхида. Я прибыл сюда из еще более дальнего уголка вселенной. С того знаменательного дня у позорного столба перед крепостью Обители Дьявола прошло столько времени и нас разбросало так далеко друг от друга, что даже единственная встреча, не говоря уже о повторной, была настоящим чудом.
– Похоже, я все-таки вернулся домой, – произнес я, по-прежнему уверенный, что Гибсон меня не слышит. – Спасибо тебе, Гибсон. Если ты меня слышишь, спасибо тебе.
Валка долго не возвращалась, и небо успело потемнеть. Время от времени Гибсон вздрагивал. Пару раз его губы шевельнулись, но я не услышал ни звука. Путь морем до Рахи занимал полтора часа в одну сторону. Нужно было еще найти сканер, позвонить в Эгриси и вернуться. На все про все часа четыре, не меньше. Больше, если придется объясняться с Имрой, еще дольше – если докладывать о случившемся органам власти.
Казалось абсурдным, что во вселенной, где сообщения с помощью квантового телеграфа за мгновения преодолевали расстояния во множество световых лет, коммуникация могла быть такой долгой. Но на Фессе не было средств связи с анемичной инфосферой Колхиды. Валка могла бы воспользоваться своими имплантатами, но непременно привлекла бы внимание Капеллы, а визит инквизитора и его копание в тавросианских имплантатах Валки было последним, чего нам хотелось. Лучше воспользоваться официальными каналами.
– Прости… – тонкий, слабый голос Гибсона вырвал меня из дум. – Мне так жаль…
Меня передернуло. Наступила ночь, а Валки все не было. На горизонте не виднелось ни огонька, ни паруса, ни силуэта космического корабля – лишь тусклое сияние Атласа пронизывало ночной воздух. Гибсон пошевелился во сне и перекатился на бок лицом ко мне, его белые волосы растрепались.
– Гибсон? – Я наклонился и тронул его за плечо.
– Прости меня, – повторил он неразборчиво, с запинками.
Я с ужасом сообразил, что он плачет. Я никогда не видел, чтобы Гибсон плакал. Он был схоластом, а схоласты не плачут.
– Ливий, я был не прав.
– Кто такой Ливий? – спросил я, не отпуская плеча старика.
– Адриан? – Гибсон неуклюже повернул голову, пытаясь разглядеть меня.
– Да, Гибсон, это я.
Я опустил руку и взял его ладонь. Тонкие пальцы Гибсона не сомкнулись. Опасения Валки насчет инсульта, кажется, подтверждались. Куда она запропастилась? Почему до сих пор не вернулась?
– Валка отправилась за врачом. Помощь скоро придет.
Старик попытался помотать головой. Его подбородок задрожал.
– Поздно, – сказал он. – Поздно.
– Нет, – возразил я, зажмурившись. – Не говори так.
Мы как будто застыли. Не знаю, почему замолчал Гибсон, но сам я не мог ничего выговорить из-за мрачных стонов моей души. На язык приходили лишь слова «нет» и «пожалуйста». Через миг я получил ответ. Серые глаза Гибсона закрылись.
За ночь он приходил в себя еще дважды. Валка так и не вернулась. Без наручного терминала я не мог связаться с ней; оставалось только ждать. Возможно, Гино отказался плыть ночью и им пришлось дожидаться утра, чтобы встретить флаер врача из Эгриси и вернуться. Так я успокаивал себя. Я не мог ничего поделать – никто не мог. Гибсон был палатином, старейшим известным мне человеком, не считая Кхарна Сагары. А палатинов конец настигал быстро.
Я пробовал устроить его поудобнее, поправлял подушки, приподнимал, чтобы он мог видеть в окне волны и мир во всей его славе. Рыжее сияние Атласа оставляло огненные следы на винно-черном море, а в небе сияли звезды-недотроги.
На земле дрожал и стонал старик.
– Ливий… – снова повторил Гибсон, выплывая, словно кит, из океана сна. – Передай Ливию, что я был не прав.
– Кто такой Ливий? – еще раз спросил я; за девять лет, что мы прожили на острове, я спрашивал Гибсона об этом уже не один десяток раз.
«Брат-схоласт, – неизменно отвечал Гибсон. – Старый друг».
– Черт побери! – вдруг выругался Гибсон со злобой, какой я никогда за ним не замечал.
Удивившись, я выскочил из-за столика, у которого задремал, и подбежал к его постели.
– Куда он подевался? – спросил старик.
– Кто? – Сев рядом, я снова взял его за руку.
Гибсон, очевидно, не слышал меня.
– Он должен быть здесь! – Его речь по-прежнему была расплывчатой и неразборчивой, а невидящий взгляд скользил по моему лицу. Один зрачок был шире другого, напомнив мне о Валке, когда ее нейронное кружево прогрыз червь, подсаженный Урбейном. Мне пришлось зажмуриться. – Он меня сюда послал!
От былого схоластического спокойствия не осталось и следа. Инсульт – если это был инсульт – сломал многовековую выдержку Гибсона. Он стал как никогда далек от апатии. Свободная рука старика схватила меня с неожиданной твердостью.
– Алоис! – воскликнул он. – Где мой сын?
– Твой сын?
Я поднялся, вырвавшись из хватки Гибсона. Деревянный стул упал на пол, и я, споткнувшись, едва не рухнул на него.
– Ливий… это твой сын?
За все время нашего знакомства Гибсон ни разу не упоминал о своей семье. Он был палатином, а значит, должен был жениться и получить разрешение Высокой коллегии на то, чтобы обзавестись потомством. Почему он решил стать схоластом, отказаться от семьи и титулов?
Кем он был прежде?
– Алоис! – Серые глаза сфокусировались и посмотрели на меня, но не узнали. Он оглянулся, моргая. – Где это я?
– На Колхиде, Гибсон, – ответил я, едва сдерживая слезы.