Он заметил Лориана и постучал по лбу, как будто небрежно салютуя:
– Коротышка.
– Трехглазик, – ответил Лориан с таким же жестом.
Но я не стал любопытствовать и сказал:
– В яслях слишком маленькие шкафчики, ящик не поместится. Телеграфирую на Несс, когда прибудем на Гододин, и выясню, что случилось.
Я уже внутренне смирился с тем, что не увижу филактерию, пока не вернусь на Несс, и это весьма меня печалило.
Элара села рядом и утешающе взяла меня за руку:
– Все найдется.
Почувствовав ее улыбку, я опустил глаза. По мне вдруг разлилось тепло, и мрачные предсказания Лориана о судьбе Империи и моей роли в этом разом остались где-то далеко. Улыбки заразительны, и я улыбнулся Эларе в ответ:
– Я так по вам скучал. Хорошо, что мы все снова вместе.
– Мы тоже скучали, – ответила Элара, сжимая мою руку.
Пустые слова, но добрые. Все они спали в фуге с самого Фермона и многое пропустили, даже не зная об этом.
– А я не скучал! – усмехнулся Паллино.
– Помолчи! – метнула в него испепеляющий взгляд Элара.
– Как скажете, – снова отсалютовал старый хилиарх, на этот раз как положено.
Отбросив ненужные мысли, я перевел взгляд с Элары на Паллино. Они были последними мирмидонцами, оставшимися со мной с Эмеша.
– Я вам зачем-то нужен?
– Не то чтобы, – ответила Элара. – Просто Валка сказала, что ты что-то потерял, и мы решили помочь.
Мне стало еще теплее.
– Ну, раз так, то, может, и стоит проверить ясли… на всякий случай.
Глава 10. Рай
Планета под нами переливалась серым и белым, словно голографическая панель, не получающая сигнала. Воздух на Падмураке был разреженным и стылым, а великий город Ведатхарад раскинулся посреди заснеженной тундры, где не водилось ничего живого. Все районы были закрыты громадными куполами из металла и алюмостекла, напоминая населенную демонами столицу Воргоссоса.
Даже с высоты было заметно, что в великом городе Содружества все сделано в угоду утилитарности. Под стеклянными куполами высились грубые бетонные дома-коробки. Бесчувственные памятники безбожному писанию, согласно которому все люди были винтиками одной машины и свободными не потому, что сбросили с себя рабские цепи, а потому, что были такими же «рабочими», как и те, кто эти цепи ковал. В Содружестве утверждали, что его богатство – в единстве, что в этом обществе нет ни классов, ни иерархии, ни различий между гражданами. Как сообщалось, у людей не было даже имен и уж тем более званий. Они жили в пустых квартирах в башнях-ульях, которые возвышались, словно дьявольские мельницы, по периметру огромного города, выстроенного по единому плану.
– Веселенькое местечко, – заметил Бандит, глядя в узкое окошко шаттла перед посадкой. – Это их столица? Не могли основать ее на планете, где хотя бы дышать нормально можно?
– Это многое о них говорит, – ответил я, стоя рядом с ним.
Небо было того же серого цвета, как и сама планета. Белые облака сочетались с белым снегом. Над нами нависал один из куполов; его черный скелет как будто принуждал сами небеса к порядку. Совсем не похоже на Вечный Город.
– Надеть шлемы! – скомандовал Паллино, возглавлявший нашу скромную процессию.
Я щелкнул переключателем, и мой шлем появился из воротникового отсека доспеха. Раскрывшись, он с ювелирной точностью сложился вокруг моей головы. У остальных шлемы были обычные, надевались отдельно. Я услышал, как загудели герметизаторы и засвистел воздух, перегоняемый внутри скафандра. Лицо Тора Варро спряталось под безликой маской из черного стекла. Поверх черного комбинезона он надел зеленую робу схоласта. Шлем Валки был похожим, из черного алюмостекла и стали, с набивной подкладкой, а вот доспех больше напоминал мой: поверх алой туники она надела нагрудник в виде женского торса с такой же, как у меня, эмблемой – пентаклем и трезубцем. Валка не была солдатом и поэтому не носила птеруг, наручей и поножей. Ее левый рукав был покрыт точной копией фрактального узора saylash – ее клановой татуировки, черной на черном.
Она давно так не наряжалась, и я не смог сдержать улыбки. На поясе у нее висел старый тавросианский служебный револьвер, частично скрытый коротким плащом – таким же, как у меня.
Два сапога пара.
– Шлемы на месте? – спросил по рации Паллино.
Закончив инспекцию, он обратился к пилоту:
– Начинайте выравнивание давления.
Шаттл с громким шипением выпустил воздух, чтобы привести атмосферу внутри в равновесие с той, что царила снаружи. Мгновение спустя люк открылся, превратившись в трап. Солдаты в белых имперских доспехах один за другим начали выходить, высоко держа острые копья. На их фоне унылые серые стражи Содружества выглядели убого. За солдатами вышел Варро, затем Бандит и Паллино, за ними – мы с Валкой в сопровождении группы тяжелобронированных гоплитов, составлявших основу нашей охраны.
Нам было предписано без остановки пересечь посадочную площадку и подойти к низкому широкому ангару, отстоявшему от нас на сто пятьдесят ярдов. Не знаю, почему нам не разрешили завести шаттл прямо в ангар. Возможно, в Содружестве хотели показать свое превосходство, заставив нас маршировать.
Лотрианские солдаты приветственно вскинули копья. Их было, наверное, человек двести, все в медалях и галунах.
– Никак лучших бойцов прислали? – заметил Паллино шепотом по отдельному каналу связи.
Дул слабый ветерок, почти неощутимый и едва колыхавший наши с Валкой тяжелые плащи.
– Никогда не видел столько заслуженных людей в одном месте, – ответил ему Варро.
– Хотят произвести впечатление, – сказал я.
Однако даже за блеском солдатских наград от нас не укрылось запущенное состояние космодрома.
Над прямоугольным коньком ангара находился барельеф, изображавший работающих рука об руку лотрианцев. Они приближались друг к другу с двух сторон на фоне выгравированной книги. Их позы были статичными, механическими, топорными, а на лицах одновременно читались почти гротескная радость и целеустремленность – неестественное сочетание эмоций, которого я никогда не встречал у живых людей.
– «Лотриада»? – качнула головой Валка в сторону книги.
– Да, – кивнул я в ответ. – Говорят, ее изображения здесь повсюду.
«Лотриада» считалась основой основ Содружества. Она была больше чем свод законов, чем священное писание; в ней содержался перечень разрешенных высказываний, фраз и мыслей, которые с позволения Великого конклава могли использовать люди. Говорят, что когда-то жители Содружества могли изъясняться свободно. Но члены партии все усиливали и усиливали контроль, сокращали словари, выбрасывая опасные и «ненужные» слова. В конце концов под запрет попали даже имена собственные и прочие слова, благодаря которым одного человека можно было отличить от другого, ибо различия, как считалось здесь, лишь подчеркивают неравенство. В то время как в тавросианских кланах опасались предвзятости в отношении того или иного партнера в вопросах любви и брака, в Содружестве боялись предвзятости в целом.
Со временем словари вообще перестали печатать. Вместо них издавали даже не списки разрешенных слов, а списки разрешенных мыслей. Оставался всего один способ сказать, что ты голоден или что тебе больно. Один способ попросить о помощи или обратиться к товарищу. Язык заменили идеологически верные фразы вроде иероглифов, которые больше никогда не менялись.
По крайней мере, так нам рассказывали, и мы в это верили.
Мы прошли под барельефом, и стальные двери с грохотом сдвинулись за нами, закрыв бледно-желтушное солнце. Свет плоских потолочных ламп был абсолютно бесцветным. Индикаторы периферийного зрения указали мне, что воздух искусственно закачивался в похожий на пещеру ангар. Я увидел, как впереди за платформой открылась дверь, откуда появился мужчина в сером костюме без опознавательных знаков, сопровождаемый невзрачными охранниками в черных доспехах.
Когда мы приблизились к платформе, мужчина в сером поднял руку.
– Dilijatja vatajema, – обратился он к нам на горловом лотрианском языке. «Уважаемая делегация». – От имени конклава уполномоченный приветствует делегацию Соларианской империи на Падмураке и в Народном городе.
Я обратил внимание на наушник, который носил человек, и решил, что реплики ему сообщали специальные советники, а то и вовсе само устройство, чтобы тот не отходил от протокола.
В ответ я поклонился. Мне стало любопытно, и я решил заговорить на галстани:
– Благодарю за теплый прием, представитель. Я лорд Адриан Марло из дома Марло-Виктории, апостол его величества императора Вильгельма Двадцать Третьего. Мне поручено провести переговоры с вашими руководителями, председателями Великого конклава и по возможности договориться о совместном противодействии сьельсинской угрозе со взаимным соблюдением интересов наших народов.
Как я и предполагал, мужчина ответил не сразу, ожидая, пока устройство или те, кто им управлял, прослушают и переведут мои слова. Я мог бы говорить и на лотрианском, но решил, что это рискованно. Язык я в целом знал, но никогда не изучал перечень разрешенных конклавом и его министерствами фраз и поэтому не хотел бросаться сломя голову, образно выражаясь, на минное поле.
– Что хорошо для всех, хорошо для каждого, – ответил дипломат, очевидно какой-то цитатой, и слабо улыбнулся.
Мне было интересно, насколько тяжело было разговаривать с иностранцем, не связанным лотрианскими правилами общения. Я не завидовал представителю, ибо в случае критической ошибки его наверняка ждали расстрел или гильотина.
– Будем надеяться, – сказал я и, спохватившись, нажал кнопку, чтобы убрать шлем; тот разложился, словно ниппонская бумажная скульптура. – Вы член конклава?
Дипломат помотал головой:
– Каждый служит на благо народа в меру своих способностей. Даже малый вклад на благо народа несет пользу всем.
Из этих слов я сделал вывод, что он не входил в конклав, однако, несомненно, был кем-то вроде логофета или старшего секретаря. Лотрианцы могли сколько угодно притворяться, что у них нет иерархии, но это не означало, что ее на самом деле не было.