Конвоиры бросили меня на неровном полу, и я остался лежать с разбитыми коленями, тяжело дыша.
– Ennallaa kounsur, – скомандовал знакомый голос.
«Оставьте нас».
Бледные не спорили с повелителем. Я не мог даже встать, не то что драться, и мои руки опять были скованы.
Сириани Дораяика стоял в десяти шагах от меня, под круглой аркой. На нем больше не было ребристого доспеха. Вместо этого сьельсинский Пророк облачился в тунику из иринира, плотной блестящей ткани, отдаленно похожей на шелк. Руки его украшали серебряные кольца, с которых свисали цепочки, усыпанные сапфирами и лазуритами, а искусная черная филигрань обрамляла бледное плоское лицо. Белые волосы были аккуратно заплетены в косу и напомажены чем-то дымным и неприятным. В целом вождь выглядел не воином, а сибаритом.
Я попытался подняться с колен. Перед владыкой сьельсинов я чувствовал себя грязным оборванцем.
– Красота, – произнес Пророк на галстани, осматривая меня с выражением, с каким гурман изучает еду. – Страдание – удел праведников, не так ли?
Приподнявшись и прислонившись к стене, я не ответил.
– Так утверждают ваши философы и жрецы, – сказал Сириани. – Нет ничего зазорного в том, чтобы согласиться. Молчание не приблизит тебя к Утаннашу, сородич. Говори.
Я с трудом нашел голос. После долгого молчания его звук показался мне не менее чужим, чем голос Пророка.
– Благородство не в самой боли, а в том, как мы переносим страдания.
– Ты так думаешь? – растянув нижнюю губу в подобии улыбки, Сириани подошел ко мне.
Князь продолжал изучать меня, останавливая взгляд на каждом шраме от кнута, белевшем на моих плечах и боках.
– Боль очищает. Напоминает нам о разнице между ouluu, тем, что вы зовете atman, душой, и этим. – Он ущипнул меня за подмышку. – Ujazayu. Плоть.
Его коготь вонзился мне глубоко под кожу. Я даже не поморщился, лишь зажмурился, почувствовав, как струйка крови сбегает по боку к тряпке, обмотанной вокруг пояса.
– Принимать боль, находить в ней спасение – вот что верно. Терпеть ее – значит соглашаться с ложью.
– С ложью? – переспросил я. – Утаннаш.
– Это автор лжи, – прошипел Пророк. – Мы не это, – указал он на свою грудь, потом на мою. – Не вещи. И не это. – Он обвел рукой пещеру, имея в виду весь Дхаран-Тун и простирающуюся за ним вселенную. – Все это ненастоящее. Это творение Утаннаша, который ложен, как и все его творения. А боль приближает нас к Ним, к истине.
– К вашим богам? Наблюдателям?
Сириани издал утвердительный звук:
– Начинаешь понимать.
– То есть меня… очищают? – спросил я.
– Чистота – величайшая жертва, – произнес Сириани. – Я хочу, чтобы ты понял это перед смертью. – Он отступил и повернулся вполоборота, разглядывая руны на стене. – Боги желают освободить нас из тюрьмы. Уничтожить этот мир и выпустить нас, чтобы мы присоединились к ним в Iazyr Kulah, истинном мире.
– В раю, – уточнил я.
– Можно и так сказать, – с почти человеческим кивком ответил Князь князей. – Твой Утаннаш создал этот мир нам в наказание. Нужно уничтожить его, чтобы уничтожить Его.
Сириани умолк и, отвернувшись, прошел несколько шагов к арке, из-под которой появился.
– И почему ваш язык такой запутанный?
Молча, в недоумении и замешательстве, я смотрел на вождя.
– Вы хотите… уничтожить Вселенную?
Я едва не рассмеялся. Сама мысль об этом была нелепа. Уничтожить Вселенную невозможно.
– Да вы спятили.
Сириани Дораяика посмотрел на меня свысока:
– Ты утверждаешь это, несмотря на все свои знания? – Он сделал жест отрицания, наклонив голову, и указал на портал. – Wegga ush ti-koun.
«Иди за мной».
Осторожно ступая израненными ногами, я доковылял до Пророка, не в силах не обращать внимания на то, как сдирались мозоли и липли к холодному сырому камню открытые раны. Тропу окружали мелкие водоемы, окруженные темной горной породой. В них плавали крошечные люминесцентные рыбки, подсвечивая своим голубовато-белым сиянием фосфоресцирующие глифы на стенах. Сириани долгое время молчал, размеренно шагая между водоемами и переступая камни, которые захлестывала чистая вода.
– На Беренике ты меня удивил, – сказал он наконец, остановившись у изогнутой пологой стены, снизу доверху испещренной символами, отливающими серебром в свете рыб. – Очевидно, ты находчивее, чем я считал. Твоя смерть казалась неминуемой.
– Вы переоценили свои силы, – ответил я, держа дистанцию.
– Не был уверен, что еще раз представится такая возможность. – Сириани стоял ко мне спиной, и я отчетливо видел его косу на затылке, от основания гребня. – Поспешил. Больше не допущу таких ошибок. – Он оглянулся через плечо и поправился: – Не допустил.
– Возможность убить меня? – прищурился я.
– Да, возможность уничтожить слугу Утаннаша.
– Разве я не нужен вам для аэтаванни?
– С этим я бы как-нибудь разобрался, – ответил Пророк и закрыл глаза. – Но боги щедро одаривают тех, кто им служит. Теперь не придется ничего выдумывать.
Князь отвернулся и пошел дальше. Я вдруг понял, что мы в некоем подобии сада. На стенах светились бледные грибы, украшая пейзаж, и тонкие струи воды сбегали по скалистым уступам к заводям, чистым и темным, как космос. Я хромал следом за Пророком, чьи когтистые ноги клацали по камням. Очевидно, Бич Земной пригласил меня на прогулку по его дворцовому парку или что-то в этом роде. Я ожидал встретить слуг или рабов – как людей, так и сьельсинов, но мы гуляли в одиночестве.
– Почему оно так называется? – спросил я после долгого молчания, а когда Сириани не ответил, добавил: – Утаннаш.
– Это его имя, – ответил Сириани, любуясь похожим на веер грибом и поглаживая его рукой. – Утаннаш означает «то, что лжет», или, говоря вашим языком, «обманщик». Правильно?
Я незаметно кивнул, но ответил другое:
– Но «лжец» по-сьельсински – Iugannan, разве нет?
– По-сьельсински? – клацнул зубами Сириани, издав неодобрительный щелчок. – Ты считаешь, у нас всего один язык? – Он уставился на меня, моргая большими яйцевидными глазами. – Я думал, ты гораздо лучше нас знаешь… Думал, мы похожи. Я так внимательно изучал вашу историю, ваше искусство и философию. А ты не отвечаешь мне той взаимностью, на которую я надеялся, – хотя говоришь хорошо. – В тоне ксенобита почудилось почти человеческое сожаление.
– Вы тоже.
В самом деле, Сириани говорил на стандартном лучше многих знакомых мне людей.
Дораяика отмахнулся от моих слов:
– Утаннаш – одновременно и «ложь», и «лжец». Это древнее слово, обозначающее древнего врага. Оно пришло из языка, который в наши темные времена почти забыт моим народом.
Прозрачные зубы, лишившие меня двух пальцев правой руки, оскалились мне.
– Тебе известно, что наша цивилизация тоже переживает упадок? Наша былая слава давно померкла. – Князь князей перешагнул через водоем и остановился у блестящей стены, покрытой соединенными между собой округлыми рунами. – Если бы на моем месте был Элу, нашей власти подчинилась бы вся галактика и ни один твой соплеменник не мог бы спокойно вздохнуть. Увы, я не Элу, а кланы уже не те, какими были в Эуэ после Се Ваттаю.
– Но почему «ложь»?
– Потому что его мир заслоняет правду Caihanarin. – Пророк снова зажмурился.
– Наблюдателей?
Сириани вновь издал резкий звук с придыханием, означающий «да».
– Они дали нам все. Создали нас. Научили летать, вывели из Се Ваттаю, подарили нам звезды, чтобы мы могли повергнуть их врагов. Утаннаш хочет уничтожить их и остаться единственным богом, чтобы утвердить свою ложь – эту Вселенную – и облечь в нее все сущее. Это alatayu. Враг, разрушитель… по-вашему, дьявол.
– Я тоже.
Шутка, очевидно, не понравилась Владыке.
– Мои baetayan создавали эти сады сотни ваших лет. – Сириани Дораяика обвел руками стены. – Вырезали эти udaritani. Ты можешь их прочесть?
– Только некоторые, – признал я.
Даже это произвело впечатление на сьельсинского вождя.
– Они куда сложнее, чем ваши примитивные алфавиты, – указал он на стену за водоемом. – Это наша история.
Я представил, как баэтаны вроде Танарана тратят несколько веков на то, чтобы закончить барельефы. Если судить по масштабам работы и количеству тоннелей, их здесь, должно быть, трудилась целая армия.
– А я думал, baetayan – историки, хранители устного творчества.
– Это верно, – ответил Сириани, – но историю нужно передавать не только из уст в уста. Ты согласен? – Он провел когтистым пальцем по блестящей отметине. – Udaritanu не похожи на ваш алфавит. Они – изображения вроде ваших богохульных картин.
– Богохульных? – удивился я.
Пророк как будто меня не услышал. Он указал на группы кружков, внутри каждой было по три треугольника.
– Это наши корабли покидают Се Ваттаю. А это сама планета, – отметил он большой изогнутый глиф в середине композиции.
Я вдруг представил ее не как причудливое нелинейное предложение, а как картину, и мое восприятие разом изменилось. Проследив взглядом вдоль стены, я заметил такой же изогнутый глиф, соединенный с родной планетой сьельсинов спиралью более мелких символов. Очевидно, это была планета, куда они прилетели и где стали добровольными изгнанниками.
– Но почему картины богохульны?
Сириани повернул ко мне громадную рогатую голову и посмотрел так, словно я был непослушным ребенком:
– Вы создаете изображения. По-вашему, иконы. Идолов. Изображаете вещи так, как они выглядят, по плану Утаннаша и его лжи, и тем самым укореняете ложь. Это оскорбляет богов.
– Но у вас в зале тоже есть статуи, – заметил я. – Эти… чудища.
– Чудища? – прошипел Сириани. – Сородич, это боги, и только эти боги реальны.
Я понял. Примеров, когда люди обращались против искусства и красоты, в истории было множество. Предметы искусства сжигали, ломали, крушили во имя неких преходящих убеждений. Верили, что рукотворные образы затеняли или присваивали суть явлений, которые олицетворяли. Что несовершенная икона Красоты недостаточно красива и тем самым уничтожает Красоту. Или заменяет Красоту – или Истину, или любой другой идеал, что приходит вам в голову, – и сама становится ею. Но это не так. Искусство, великое искусство, напоминает нам о вещах незримых и об их воплощении в зримом. Например, портрет нашего сиятельного императора, отчеканенный на хурасамах, служит не для того, чтобы мы не забывали, кто нами правит, а напоминает о добродетелях, благодаря которым он является императором. Воплощает силу и достоинство, невозмутимость и величие.