– Elusha ba-koarin, – произнесли они хором.
«Мой царь».
Вати подняло голову, красными глазами оглядывая гору трупов:
– Значит, дело сделано.
– Сделано, – ответил Элуша.
Кажется, в голосе демона проскользнула нотка грусти?
– Но не закончено. Мы завоевали… теперь пора властвовать. Все на местах?
Вати поднялось, не прерывая поклона, – непростая задача для существа с механическим телом.
– Корабль прямо сейчас снижается. Зрители уже его видят. Спрашивают, что еще приготовил для нас наш царь.
– Вати, лишняя лесть ни к чему, – ответил Шиому Элуша. – Они не зовут меня царем.
– Но будут, ushan belu! – воскликнул князь Аттаваиса, не поднимаясь с колен.
«Ушан белу»?
Я перевел взгляд с Аттаваисы на Дораяику и обратно. Это означало «возлюбленный». Такое обращение было в ходу исключительно между аэтой и его вайяданами, его рабами и любовниками. Аттаваиса смотрело на нового царя восхищенными глазами. Я задумался: получается, Аттаваиса и Пеледану теперь вайяданы? Замена Иубалу и Бахудде? Любовники-любовницы нового царя?
Шиому Элуша жестом призвал прекратить подхалимство.
– Вызывайте kalupanari. Пусть заберут тела и отдадут солдатам. Те должны знать, что бывает с теми, кто бросает мне вызов.
«Калупанари» означало химер, демонов Эринии.
– Yaiya toh, – вскинув голову, ответило Вати, которому были адресованы эти слова.
– Ushan belu, что ты расскажешь народу? – спросил своего хозяина и любовника бывший князь, а ныне вайядан Пеледану, оставаясь на коленях.
– Ejaan. – Шиому Элуша моргнул одновременно веками и мембранами. – Ничего. Пусть сами решат, какова правда. Пусть верят. – Он подчеркнул свои слова взмахом измазанной серебряной кровью руки.
– А кто не поверит? – спросило Аттаваиса. – Дораяика, как быть с ними?
Бледный царь огрызнулся.
– Нет больше никакого Дораяики, – прошипел он. – Я Шиому Элуша. Не забывай об этом, Аттаваиса, или быстро присоединишься к ним. – Он обвел рукой лежащие по всему храму трупы.
Аттаваиса промолчало, но повернуло голову в знак покорности.
– Те, кто не поверит и не присягнет на верность, будут считаться Utannashimn и будут уничтожены. Но они присягнут. – Шиому Элуша повернулся ко мне. – Я принес им ценнейший подарок.
Эти слова повисли в воздухе, тяжелые, как яд, убивший других князей. На миг единственным звуком был мой слабый кашель и отдаленный гул толпы. Затем по ступеням опять затопали шаги: прибыли носильщики трупов, которые должны были отнести аэт к месту финального упокоения в руках и животах их бывших подданных.
– Пора спускаться, – сказал наконец великий царь. – Raka ute uelacyr.
«Время пришло».
Тела князей сложили, как дрова, под стелой в глазу. Солнце как будто распухло и стало грязно-оранжевым; оно висело низко над горизонтом, угрожающе глядя на верхушки далеких башен, отмечающих ворота города-кольца. Химеры не церемонились с телами, быстро подготовив их для нового представления самопровозглашенного царя.
Даже сквозь стенку гигантского черепа я видел возмущение толпы, слышал, как они шумят и негодуют. Князья слишком долго пробыли внутри; наружу вышла только группа, несшая Хасурумна, а внутрь прошли лишь химеры, и никто не знал, закончилось ли аэтаванни.
Оно закончилось, и сьельсинский мир навсегда изменился.
Я сидел спиной к стеле, глядя в никуда. Мою цепь держала химера, неподвижно, как статуя, стоя сбоку.
– Скоро все закончится, – произнес холодный, но человеческий голос.
Подняв голову, я увидел рядом мага Урбейна. Тот стоял, скрестив руки в широких серых рукавах. Рядом была и Северин, и еще одна женщина – обе в таких же халатах, как у старшего колдуна.
– Чего ждем? – спросил я.
Урбейн только улыбнулся.
– Вам так не терпится умереть? – спросила незнакомая женщина.
– Сколько я уже в плену? – ответил я вопросом на вопрос.
Урбейн и Северин переглянулись.
– С тех пор, как Вати привез вас на Дхаран-Тун? – ответила Северин. – Семь стандартных лет, три месяца и двадцать семь дней.
По ее монотонному, механическому ответу я догадался, что она сверяется с данными с помощью своих нейрологических имплантатов.
Мне стало дурно. Если бы у меня в желудке хоть что-нибудь было, я бы вернул это наружу. Сколько раз я задавался этим вопросом, просыпаясь в грязи и холоде? Сколько сотен раз не находил ответа?
– Семь лет… – выдавил я наконец и посмотрел в глаза другой женщине из МИНОСа. – Семь лет… а вы спрашиваете, не терпится ли мне умереть? – Я опустил глаза, потому что одного взгляда на колдунов хватало, чтобы во мне разгорелся гнев, который невозможно было утолить. – Я знал, что этот день рано или поздно наступит. Давно знал. Знал, что никуда от него не денусь. Однако… – Я резко помотал головой и сдержал свежие слезы. – Умирать я не спешу.
По правде говоря, я не знал, могу ли вообще умереть. Это пугало меня сильнее всего. После всех испытаний, выпавших на мою долю, смерть могла бы стать утешением. Но я уже умирал раньше, и смерть не принесла мне освобождения. Что будет, если Дораяика – точнее, Элуша, поправил я себя – принесет меня в жертву, но я выживу? Приговорят ли меня тогда к вечному плену и тысяче казней на потеху Бледного царя?
– У вас нет воды? – без особой надежды спросил я.
К моему удивлению, Урбейн достал из-под халата полупустую фляжку.
– Последняя любезность, – сказал он.
Я жадно принялся пить, в спешке пролив немного на подбородок. Это была вода, не моча, которой меня нередко угощали сьельсинские мучители. Хоть какая-то радость.
– Спасибо, – сказал я срывающимся голосом.
Когда я закончил пить, зазвучали сьельсинские горны, и хор нечеловеческих голосов ответил им. Подняв голову, я увидел, как с лестницы сходит Сириани Дораяика, Шиому Элуша, наследник Элу и великий царь сьельсинов. Он не сбавлял шага, не смотрел по сторонам; он спокойно прошел мимо сложенных штабелями трупов и собравшихся в нижнем зале солдат, химер и магов, выживших князей, которые предпочли стать его рабами. Прошел мимо меня и моих конвоиров и вышел из глазницы мертвого бога под закатное солнце.
– Cielcin ba-kousun! – воскликнул он.
Его голос был усилен неким скрытым инструментом и звучал параллельно из динамиков, спрятанных в телах солдат-химер, выстроившихся перед толпой.
– Мои сьельсины! Мой народ!
«Мои». «Мой». Беснующаяся толпа остановилась и умолкла.
В тишине великий царь объявил:
– Князья мертвы!
Тишина стала оглушающей; в этот момент всем правило смятение, а не Дораяика. Рядом со мной химеры длинными сегментированными руками начали поднимать тела и выносить их. Среди трупов я узнал Иамндаину. Как только первых покойников вынесли наружу, в толпе раздались крики и потрясенные вздохи.
– Впервые со времен Элу кровные кланы объединены! – провозгласил Бледный царь. – Я Элуша! Шиому Элуша! Я говорил с богами! С Миуданаром, спящим здесь мертвым сном. Я тот, чей приход провозглашал Элу. Тот, кто проведет наш народ сквозь тьму к новой жизни. Я карающий меч, что уничтожит Вселенную! Я рука, что воссоздаст ее заново!
Вытянув шею, я заметил рогатый силуэт Пророка на лестнице, что вела к алтарю Элу. На слове «иэдир», «рука», Элуша поднял к небу свою порезанную ладонь, демонстрируя всем кровь. Бледный царь умолк, дожидаясь, пока толпа сделает надлежащие выводы.
Знаки были им известны.
Пока царь говорил, воины-химеры бросали тела мертвых аэт в толпу подобно тому, как имперские принцы на параде бросают монеты нищим. Если я ожидал, что зрители проявят хоть толику почтения к мертвым, то мои ожидания не оправдались. Толпа сьельсинов налетела на мертвых князей, как стервятники, срывая с пальцев драгоценные кольца, а иногда отрывая их вместе с пальцами. Вечером в Актеруму бедные солдаты будут хвастаться самоцветами, а хозяева убивать рабов за безделушки и клочки дорогой ткани.
– Izhkurrah! – выкрикнул кто-то из толпы, и через миг клич подхватили ксенобиты вокруг него, пока вся пустыня не начала скандировать: – Izhkurrah! Izhkurrah! Elusha ba-Izhkurrah! Elusha ba-Cielcin!
– Царь по крови, – тихо перевел Урбейн, зловеще ухмыльнувшись.
– Царь сьельсинов, – добавила Северин.
– Наступает новая эра! – (От голоса царя сотрясались стелы и крыша.) – Элу забрал нас с Се Ваттаю и привел сюда! Миуданар дал нам крылья! Дал корабли и волю их строить! Умна, потомок Элу, освободил Усатлама из цепей под водами Байкоси! Думанн, Захака и Инумгалу, первые аэты, поработили Azh-Hakkai, которых больше не существует! Все это они сделали по заветам Элу. Элу построил наши первые корабли. Элу построил наше первое звездное царство.
Он сжал руки в кулаки перед глазами, как боксер, и, не прекращая говорить, спустился по короткой лестнице к зеленому алтарю.
– Элуша вернет эти звезды. Элуша поработит yukajjimn! Элуша уже захватил их величайшего героя. Их аэту!
Некогда Князь князей раскинул когтистые руки, словно желая обнять всех присутствующих. Как по тайному сигналу, химера, державшая мои цепи, двинулась вперед, подталкивая меня свободной рукой.
Я неуклюже встал, придерживаясь за обезображенную стелу.
Урбейн ухмыльнулся мне и погладил по щеке влажной ладонью.
– Нам предстоит много счастливых минут, – сказал он и, заметив мое замешательство, похлопал меня по плечу. – Великий пообещал нам вашу голову.
Меня дернули вперед – как собаку на поводке – и потащили под грязно-рыжий свет.
На верхней ступеньке я застыл при виде толпы. Входя в храм, я не имел представления о ее численности. На песке перед святилищем черепа собрались сотни тысяч сьельсинов. Настоящий океан лиц, синих и фиолетовых флагов, раскинулся среди колонн. Некоторые сьельсины даже залезли на колонны и сидели на резных барельефах, чтобы рогатые головы сородичей не заслоняли вид. Вдалеке на террасах и балконах Актеруму развевались еще флаги, и, по моим предположениям, на каждого сьельсина, стоящего на песке, в городе приходилось еще полсотни. Весь сьельсинский народ, за исключением тех кланов, что не откликнулись на зов Бледного царя, либо собрались в Актеруму, либо дожидались на кораблях на орбите Эуэ.