Я обернулся и увидел на месте Бастьена Дюрана безголового человека в офицерской одежде. Тело покачнулось на верхней ступеньке и покатилось вниз, под ноги толпы. Царь, прежде бывший Сириани Дораяикой, сжимал в руке сверкающий меч. Не белый керамический, не традиционную сьельсинскую саблю.
В его руке, в его длинных паучьих пальцах клинок из высшей материи казался крошечным, как нож. Он не был уродливым и искрящимся, как оружие, о котором давным-давно рассказывал императору легионер Каракс и которое я видел во сне прошлой ночью. Этот клинок был ярким и сверкающим, как хрусталь, как лунный свет. Его волнистое лезвие отделяла от руки гарда из светлого металла. Рукоять была обита кожей винного цвета и окована серебром. Это был джаддианский клинок. Меч Олорина. Мой меч.
Все это время я думал, что потерял его на Падмураке, что его подобрал Иован или оставил в качестве трофея Лорс Таллег. Но лотрианцы отдали его Вати, а верное Вати – своему господину.
Теперь Сириани убил им Бастьена Дюрана.
Голова коммандера скатилась по ступенькам и остановилась на узкой полоске песка между стражниками и моими офицерами. Все потеряли дар речи; мне даже показалось, что у людей перехватило дыхание – настолько неподвижными и мрачными они были, шокированные произошедшим и осознанием того, что еще впереди.
– На колени, людишки! – воскликнул Элуша, обращаясь к пленникам.
Его холодный голос был многократно усилен динамиками. Он сделал выпад моим мечом в направлении толпы, напомнив своей позой статую Правосудия. Медленно, поодиночке, Красный отряд – все девяносто тысяч человек – встали на колени.
Монарх опустил руку и продолжил уже тише:
– Я сьельсин. Я сьельсинский народ. Я победил вашего хозяина, вашего вождя. – Он махнул окровавленной рукой в мою сторону. – Сегодня ваш Адриан умрет, а следом за ним и ваш император. Вы станете рабами. Скотом. Но не отчаивайтесь! Вы храбро сражались, и ваша смерть будет быстрой.
Мой меч сверкнул в моем направлении. Я медленно приподнял голову и расправил плечи.
Шиому Элуша наставил на меня мой джаддианский клинок и тихо произнес:
– Но сперва ты должен выбрать.
Я встретился глазами с Пророком, но ничего не ответил. Позади дымились руины «Тамерлана», черные языки дыма поднимались к небу над крепостными стенами Актеруму. С небес на нас смотрели бесчисленные сьельсинские луны.
– Ты должен выбрать одного, – сказал Сириани. – Один из твоих людей отправится к вашему императору, чтобы доложить о твоей смерти. Выбор за тобой.
Все офицеры услышали это, и первые ряды неуклюже заерзали. Между ними и мной лежало тело Бастьена, его кровь окрашивала алым это серо-зеленое место. Его голова была в пяти шагах от склонившихся Халфорда с Коскиненом. Я поймал мимолетные взгляды Коскинена и Халфорда, вспомнил, как ночной капитан спас весь Красный отряд и «Тамерлан» у Нагапура. Он был образцовым офицером. Я посмотрел на Элару, но та помотала головой и отвела глаза. Я прекрасно понял ее.
«Даже не думай».
– Я…
Что это было? Последняя любезность? Подарок достойному противнику? Или проклятие? Жестокая издевка? Я напряг руки, вытянул их настолько, насколько позволяли цепи. Айлекс посмотрела на меня. Ее лицо было почти столь же непроницаемым, как у Варро. Феррин поникла и тихо плакала. Рядом с ней понуро скукожился коммандер Аристид, положив свою крошечную ладошку ей на руку в последнем машинальном человечном жесте в этой чужой пустыне.
Одного.
Я мог спасти только одного.
На самом деле выбор был очевиден. Во мне воспылал праведный гнев, заслоняя собой всю боль и унижения, что мне пришлось перенести.
– Лориан, – откашлявшись, произнес я.
Он был старшим по званию после погибших Бастьена и Отавии.
– Не пойду! – грязно выругавшись, ответил интус и поднялся на ноги.
– Это приказ! – напомнил я ему.
– А ты помирать останешься? – парировал он, приближаясь к стражникам на расстояние удара сабли.
По сигналу великого царя стражники пропустили Лориана. Неуклюже прихрамывая, он обошел тело несчастного Бастьена и поднялся по окровавленным ступеням. Лориан не дрогнул, оказавшись перед Пророком, который был более чем вдвое выше, лишь по-боксерски втянул шею и ничего не сказал.
– Забавная зверушка, – произнес Сириани, обращаясь ко мне. – Ваши лорды держат таких? Что она умеет?
Давно привычный к насмешкам, Лориан закусил губу и, к моему удивлению, более никак не отреагировал.
– Уведите его, – фыркнул Сириани, растопырив все четыре ноздри.
Раздались шаги по каменной плитке, и, вывернувшись, я увидел, как подошли Северин с одной из химер. Химера взяла Лориана за шкирку и потащила по террасе мимо черепа Миуданара. Подул слабый ветер, это снижался серый шаттл – судя по простым, грубым линиям, изготовленный людьми.
– Лориан! – крикнул я вслед.
Северин остановилась, позволив интусу оглянуться. Я посмотрел в бледные глаза молодого офицера и лишь в этот момент увидел в них слезы. Он быстро заморгал.
– Отомсти за нас! – сказал я.
Глава 41. Черный пир
Черные крылья рассекли вечерний воздух, и порыв ветра ударил по террасе перед куполом-черепом. Сьельсинский царь не мешкая отправил своего посланника. Я задумался об этом. Даже со всем моим образованием и опытом я не понимал многих сьельсинских обычаев. Почему сразу не послать императору мою голову? Но Дораяику, кажется, занимали другие дела и вопросы. Может быть, он опасался междоусобицы, которую после убийства других вождей могли учинить в городе отдельные фракции, генералы и слуги, министры и вайяданы убитых. Возможно, Лориану была уготована еще какая-то особая роль в дальнейших планах великого царя и это не терпело отлагательств.
А может, Элуше просто хотелось, чтобы я посмотрел на исчезающий в сумеречном небе шаттл.
Я снова прижался лбом к алтарю, уставившись на свои ладони. На наручном терминале мигал какой-то индикатор, вероятно датчик повреждений комбинезона. Скорее всего, он сообщал о нерабочей системе подачи воды.
– Cielucin ba-koun! – обратился Сириани к своему народу. – Мой народ! Узрите мою победу! Yukajjimn повержены.
Я приподнял голову и вновь увидел, как Элуша потрясает окровавленной рукой.
– Сражайтесь за меня, и все их планеты падут к нашим ногам!
Позади химеры возобновили раздачу трупов погибших князей, бесцеремонно сбрасывая их с террасы.
– Ti-koun! – провозгласил Пророк. – Во мне течет кровь Элу – кровь богов!
Не опуская руки с мечом, Сириани повернулся к черепу мертвого великана, нависающему над алтарем:
– Миуданар! Сновидец! Наблюдатель! Бог! Я готов служить тебе, как когда-то Элу!
Опять застучали барабаны, и от их гула затряслись кости и зубы всех собравшихся в этом зловещем месте. Я попытался заглянуть Сириани в глаза, но распухший оранжевый диск заходящего солнца уже расположился за рогатой головой Бледного царя, из-за чего я видел только его темный силуэт.
– Я принес тебе слугу Утаннаша, обманщика! Избранника Лжи! Пусть его смерть разрушит твои смертные оковы! Этой жертвой я наношу удар самой Лжи! Я твое орудие! Я божественная Истина!
Химеры зарычали, а следом и вся армия великого царя. Сабли и знамена взмыли над необъятным сьельсинским морем.
Сириани развернулся и убрал мой меч.
– Здесь Аварра принесло себя в жертву, чтобы Элу мог доказать свою веру! – сказал он на своем языке. – Как и Элу, я приношу жертву богам – это существо! И этих! – Пророк раскинул руки, указывая на людей, склонившихся перед лестницей. – Все это для тебя, мой народ!
Я знал, что будет дальше. Тысячу раз видел это во снах, как и многое из того, что уже случилось в этот ужасный день.
Но теперь это был не сон.
Тысячу раз я видел, как Пророк вскидывает блестящие руки. Тысячу раз слышал хлопок в ладоши, звук которого эхом отражался во всех моих видениях и во времени.
Бледный царь хлопнул в ладоши и произнес одно ужасное слово:
– Paqqaa.
«Ешьте».
Химеры, до этого сдерживавшие толпу, подняли руки, и сьельсины черными волнами с двух сторон захлестнули склонившихся беззащитных солдат Красного отряда. Девяносто тысяч мужчин и женщин закричали и повскакивали на ноги перед сотнями тысяч Бледных. Один сьельсин бросился на Феррин, но путь ему преградил Коскинен, локтем ударив чудовище в лицо. Сьельсин пошатнулся, и рулевой-палатин навалился на него, сбив с ног. Младший офицер нанес ксенобиту несколько ударов кулаками, прежде чем еще двое сьельсинов схватили его и, прижав ногами к земле, оторвали ему руки.
Я даже не услышал предсмертного крика Коскинена.
Все заглушил мой собственный крик; я ударил лбом по алтарю и попытался встать, вырвать железную цепь из крепления и освободиться. Датчик на руке продолжал мигать, предупреждая о повреждении комбинезона.
«Только не так».
Зажмурившись, я попытался успокоить дыхание, пока единственным слышимым звуком, заглушающим даже отдаленные крики ужаса, не осталась барабанная дробь моего сердца.
– Видишь? – обратился ко мне Сириани ровным, гладким как стекло голосом. – Твоя легенда – ложь. Твой бог тебя не спасет.
Я пропустил это мимо ушей, сосредоточившись на цепях. Несомненно, старое железо должно было где-то дать слабину.
«Горе – глубокая вода, – напомнил я себе. – Ярость ослепляет».
Но все стоические афоризмы, все лекции Гибсона, вся известная мне философия и поэзия в этом безветренном аду казались пустыми и фальшивыми. Перед лицом кошмара все теряло смысл. Вдали дымился «Тамерлан», заслоняя небо. В вышине нижний край солнца закрыла тень, и воздух стал серым в искусственных сумерках. Приподняв голову, я понял, в чем дело.
Солнце заслонял Дхаран-Тун. Сириани приказал капитану и команде закрыть солнце, как на Беренике. Это был неуклюжий спектакль, устроенный для усиления мелодраматического эффекта, а мелодрама, как известно, низшая форма искусства. Но разве я не на своей шкуре осознал, что самые низменные вещи, как правило, ближе всего к истине?