Царство черной обезьяны — страница 25 из 43

– Я согласен, – даже голос Пьера изменился, в нем теперь шелестели сброшенные змеиные шкуры. – Отпусти его, я останусь вместо сына и сделаю все, что смогу.

– Э-э-э, нет, – укоризненно покачал головой колдун, – ты что, меня идиотом считаешь? Да твой щенок моментально побежит за помощью к остальным унганам.

– Не побежит. Ведь у тебя в руках буду я, и Франсуа вряд ли станет рисковать моей жизнью.

– Ты уверен? – насмешливо прищурился бокор. – Да ведь он влюблен в мать девчонки, Анну. И, поверь, сделает все, чтобы помочь ей. Ладно, хватит о всякой ерунде говорить. Сына твоего я никуда не отпущу, он останется здесь. Ты же будешь приезжать сюда по первому моему зову и делать все, что я прикажу. Дома скажешь, что Франсуа уехал на стажировку, скажем, в Канаду, и весь следующий семестр будет учиться там. Соответствующие звонки внимательного сына я обеспечу. В университете мой человек подтвердит эту версию. Да, малыш Франсуа, – повернулся бокор к лежавшему на алтаре парню, – твой профессор, пославший тебя за книгой, мой большой поклонник. Он обожает присутствовать при ритуалах черного вуду, а иногда и сам впадает в транс, впустив в себя лоа. Правда, в первый раз это было проделано с ним в принудительном порядке, но месье Анри понравилось, и теперь он – добровольный и преданнейший член общества Бизанго.

– Но хотя бы сними с моего сына заклятие неподвижности, – прошелестел Пьер.

– Сниму, – усмехнулся бокор, – но не полностью. Слишком уж он у тебя неугомонный, все время норовит сбежать. А мне лишняя головная боль ни к чему, постоянно следить за щенком некому. Поэтому до успешного завершения нашего с тобой общего дела мальчишка сможет ходить, есть, обслуживать себя, но и только. Разум его я отключу. Сам вернешь парня к нормальной жизни, когда получишь его обратно.

– А какая гарантия, что ты выполнишь свои обещания?

– Никакой, – пожал плечами колдун. – Могу и не выполнить. Но тогда одновременным исчезновением сильнейшего унгана и его сына заинтересуются твои, так сказать, соратники и начнут копать. А лишнее внимание мне не нужно. Да и надоело мне в Европе, тесно тут у вас, народа много, места мало, все друг у друга на виду. Американские континенты в этом смысле гораздо привлекательнее. Ох, чуть не забыл! Хотя, думаю, тебе не надо напоминать, что после того, как я вас отпущу, и ты, и твой щенок должны держать язык за зубами. Вряд ли остальные унганы и мамбо Жаклин поймут тебя, узнав, что ты сделал.

– Хорошо. Что ты от меня хочешь конкретно?

– Об этом поговорим в другом месте. – Дюбуа возбужденно потер руки и направил инвалидное кресло к выходу из перистиля, приказав черной мамбо: – Иргали, сделай, как договаривались.

– Но я хочу присутствовать, – остался на месте Пьер. – Я не доверяю старухе. Я и сам могу снять заклятие.

– Ну вот, – колдун прицокнул и покачал головой, – опять меня дураком считают. Чтобы я подпустил ТЕБЯ к мальчишке? Тебя, сильнейшего унгана? Нет уж, пусть Иргали делает свое дело, а мы пойдем, поговорим о нашем. И торчать здесь не надо, не волнуйся, увидишь скоро своего сыночка сам.

– Но…

– Пойдем, я сказал! – рявкнул бокор.

И отец, его гордый отец, который никому и никогда не позволял так с собой разговаривать, опустил плечи, ссутулился и покорно вышел вслед за Дюбуа. Все остальные тоже поспешили убраться из перистиля, оставаться с мерзкой старухой никто почему-то не хотел.

Франсуа тоже не хотел, очень, но его никто не спрашивал. И то, что происходило с ним, когда он остался наедине с Иргали, потом долго мучило его в ночных кошмарах.

Правда, ослепленная безраздельной властью над беспомощным молодым парнем старуха так увлеклась, что, похоже, перепутала заклинания. Во всяком случае, разум Франсуа остался с ним, на кнопку «выкл.» никто не нажал.

И, что удивительно, бокор этого не заметил! Может, потому, что первые дни парень действительно передвигался по дому сомнамбулой, натыкаясь на мебель и углы. Он совершенно не реагировал на пинки, тычки и оскорбления, щедро отвешиваемые пленнику Абелем со товарищи. Он покорно съедал то, что ему давали, выполнял грязную работу, которую на него радостно свалили слуги колдуна. И уходил спать в ту самую каморку рядом с перистилем, откуда сбежал не так давно. Или давно?

В общем, самое настоящее полено. Бревно. Чурбан. Называйте как хотите, суть от этого не меняется.

Но постепенно чувства и эмоции, сбежавшие от усердия милашки Иргали в анабиоз, начали просыпаться. И от этого стало только хуже. Потому что первой вернулась боль. Душевная боль. Которая становилась все сильнее и сильнее, вытаскивая из небытия нужные и ненужные чувства. Ненужные, типа уныния, безнадежности и отчаяния, Франсуа торопливо отправлял обратно, в болото забвения. Они упрямо выползали снова и снова, оставляя в душе грязные следы, но на помощь хозяину пришли освобожденные и отчищенные до блеска злость, смелость, сообразительность, хитрость и, конечно же, любовь и сострадание. К погасшему и сильно сдавшему отцу, почти каждый день появлявшемуся в доме бокора. К Анне и маленькой Нике, на которых надвигалось беспощадное зло. Что происходило в перистиле, когда там уединялись бокор и унган, Франсуа не знал.

Но перемены в состоянии Дюбуа заметил, и они, перемены, парню категорически не нравились. Бокор больше не пользовался инвалидной коляской, он пусть и медленно, но передвигался по дому сам. А еще колдун расцветал, если это слово вообще применимо к здоровенному негру. Морщины разглаживались, изможденное прежде лицо округлилось, ночь в глазах становилась все непрогляднее.

А торжество на физиономии – все отвратительнее.

И остановить колдуна было некому. Разум Франсуа хоть и проснулся, но власти над телом не получил. Все пробудившиеся чувства и эмоции столпились в душе, не имея возможности выплеснуться наружу. Тело и душа существовали порознь.

Пока порознь. Но Франсуа не сдавался. Проснувшись, снова возвращаться в небытие он не хотел. И, пока был жив он, жила и надежда. Надежда спасти Нику.

Самым сложным для парня сейчас было не выдать себя. Достаточно было всего лишь раз посмотреть колдуну в глаза – и тот все понял бы. И исправил ошибку Иргали.

Поэтому Франсуа продолжал послушным поленом перемещаться по дому, выполняя все, что ему прикажут, и тупо таращась в пол. Труднее всего было, когда его приводили на встречу с отцом, дабы Пьер убедился, что условия сделки соблюдены, сын жив и физически здоров. Пусть Франсуа и не мог говорить, но он мог обнять отца, посмотреть ему в глаза, передать всю свою любовь, поддержать. Мог – и не мог.

И стоял тупым бревном, опустив глаза.

Он хотел поначалу попробовать связаться с отцом мысленно, но побоялся выдать себя этим. Оставалось одно – отчаянно взывать к светлым лоа, прося помощи. Вы же можете вселяться в находящихся в трансе людей, так войдите в меня! Хоть кто-нибудь! Да, для этого необходимо соблюдение определенных ритуалов, но если нет возможности их провести, неужели вы будете спокойно сидеть там, у себя, и наблюдать, как торжествует зло?

Светлые духи не отзывались. Но, может, они все-таки слышали его? Франсуа очень хотелось верить, что лоа не бездействуют, что они помогают. И это именно они сделали так, что однажды утром в каморку пленника вошел Дюбуа и, швырнув на кровать вещи, приказал:

– Приведи себя в порядок и одевайся. Мы летим в Москву. Пора заканчивать.

Часть третья

Глава 26

В левом виске запульсировал взбесившийся нерв. Он скручивался в тугой узел, пытаясь прорвать кожу, он причинял невыносимую боль и визжал так, что я на какое-то время оглохла. И, наверное, обезумела.

Нет, присоединяться к впавшему в амок нерву и самкой Кинг-Конга начинать крушить все вокруг я не собиралась. Я просто перестала соображать и тупо таращилась на причитающую домоправительницу.

И на холодно улыбавшуюся дочь.

Катерина обессиленно опустилась на кухонный диванчик. Ее лицо залито слезами и искажено страшной мукой. Она что-то кричит, раскачиваясь и прижимая ладони к щекам.

Что кричит, почему, зачем – не понимаю. Не слышу. Не хочу слышать.

Ника подошла ко мне почти вплотную и, задрав голову, внимательно всматривалась в мое лицо. И холодная улыбка сменилась торжествующе-победной. Она что-то проговорила, обращаясь ко мне, но ответной реакции не дождалась.

Малышка раздраженно топнула ножкой, сжала кулачки и заорала.

Теперь на кухне кричали дуэтом. И чего это они?

Господи, больно-то как! Я судорожно сжала ладонями виски, пытаясь унять корчившийся в конвульсиях нерв. Стало только хуже, меня буквально швырнуло на пол.

Сколько я там пролежала в позе зародыша, не знаю. Может, минуту, а может – час. Из бездонного болота боли меня вытянул монотонный звук, сопровождавшийся вибрацией в боку. Сначала тихий, доносившийся словно издалека, из другой, немыслимо счастливой жизни, он становился все громче, хлестал меня по щекам, тормошил бок, возвращал из ниоткуда.

Но… но с этого телефона мне некому звонить, ведь самолет, в котором летел владелец телефона, он же… разбился?!

Я трясущимися руками вытащила из кармана халата подпрыгивающий от нетерпения телефон и, боясь поверить в невозможное, посмотрела на экранчик аппарата.

Не бойтесь, верьте в невозможное!

Я нажала кнопку ответа, и пространство вокруг заискрилось, наполнившись родным, ЖИВЫМ, громко орущим голосом мужа:

– Ты слышишь меня, родная, слышишь?! Почему ты молчишь?! Не молчи! Я жив, жив, не плачь!

– С чего ты взял, что я плачу? – прошептала я. – Я не плачу, я умерла. Знаешь, было очень больно, но зато теперь я могу с тобой разговаривать.

– Зайцерыб, прекрати немедленно!!! Я лично умирать не собираюсь и тебе не дам.

– Но ведь в новостях сказали… – Я подволокла замусоленную тряпичную куклу «Аннушка» к стене и попыталась более-менее устойчиво усадить ее, не позволяя заваливаться на бок.

– Да, самолет, в котором мы должны были лететь, действительно разбился, но нас там не было. Улетел только наш багаж.