Как скажу, какими словами
То, чему названия нет?
Я дрожу, и клянусь, и плачу
И бессвязно шепчу стихи,
И, как прежде, поспешно прячу
Их под вашу эпитрахиль.
Но под этим взрывом, заметьте,
Нерушимая тишина –
Будто нет никого на свете,
Будто в нем только я одна.
Солнце так, уходя к покою,
Обагрит нетающий снег,
А коснитесь его рукою –
Белый холод в алом огне.
ГОЛОДНАЯ
С утра и до вечера
Есть нечего.
Обшарила все потаёнки-норочки,
А ни черствой корочки.
Мне не спать, не есть, не пить,
Пойду я плутать, бродить
У стен камня-города
От голода.
Про нас на земных полях, знать, не сеяно,
То ли ветром свеяно.
Ступить — что ни шаг, ни два –
Ой, кружится голова.
Дороги нечаянно
Встречаются.
Кольцом людским на перекрестках схвачены,
Котлы-то горячие,
Полны до краев едой.
Постой, постаивай, стой.
Мы ходим в дом из дому
С поклонами,
По людям Христа ради побираючись,
Со смертью играючись.
Улыбки Твоей цветы –
Доволен ли нами Ты?
Тебя не увидели
Мы сытые –
В предсмертной тоске, в покаянном ужасе
Ты нам обнаружился.
Слава же Тебе вовек.
Показавшему нам свет.
Головокружение,
Томление
Дремотно-соблазнительное, вкрадчиво
Всплывет, а то спрячется.
Котлы-то полны по край.
Подай, Господи, подай.
«Металась я, усталая, бежала я…»
Металась я, усталая, бежала я,
Как заяц от погони петли путает.
Всё тело будто ватное и вялое,
Лицо как паутиною опутано.
Нет, не уйти. Присяду я на каменных
Ступеньках незнакомой черной лесенки
И задремлю, как на коленях маминых,
Прислушиваясь к колыбельной песенке.
Спит деточка.
На ходу замучена,
Согретая
Одеяльцем сыпучим.
На самом дне
Колыбель дубовая.
Стоит над ней
Домик-крест тесовый.
Не встанешь ты,
Лежи да полеживай.
Протянуты
Беспокойные ножки.
Спит нежная,
У меня пристроена.
Утешенной
Хорошо ей, спокойно.
Опять вставать, метаться по околицам,
Опять оно, которому нет имени.
И вся душа и вскинется и взмолится:
Скорей возьми, скорее прибери меня.
«На сковородке жарится лягушка…»
На сковородке жарится лягушка,
На адовом огне Наполеон.
Горит подчас в дымящей печке вьюшка,
В дымящейся известке вибрион.
Огню обещан нерожденный сборник,
Растопит им, увы, мангал амбал.
И как же нам не петь на лад минорный,
Когда огнем, огнем грозит Судьба?
При обмороке жжет нам нос аммоний –
Души огня химический аспект.
Забудут ли о дерзком Фаэтоне
Поэты всех времен, и лир, и сект?
Лишь не в огне царя морского кресло
И сторож около — Левиафан.
Да племени бесовскому весело
Вдыхать огонь, как нежащий дурман.
«Дождь моросит, переходящий в снег…»
Дождь моросит, переходящий в снег,
Упорный, тупо злой, как… печенег.
Ступни в грязи медлительно влачу –
И мнится мне страна восточных нег.
Из тьмы веков к престолу роз избран,
За Каспием покоится Иран.
На Льватолстовской улице шепчу:
Шираз, Тавриз, Керманшах, Тегеран.
В холодном доме тихо и темно,
Ни сахару, ни чаю нет давно.
Глотаю, морщась, мутный суррогат –
«А древний свой рубит хранит вино».
Теплом и светом наша жизнь бедна,
Нам данная, единая, одна.
А там Иран лучами так богат,
Как солью океанская волна.
Здесь радость – нам не по глазам — ярка,
Всё черная да серая тоска.
А там, в коврах — смарагд и топаз,
Там пестрые восточные шелка.
От перемен ползем мы робко прочь,
Здесь – день как день, и ночь как ночь, точь-в-точь.
А солнце там – расплавленный алмаз,
А там, а там — агат текучий ночь.
Неловко нам от слова пышных риз,
От блеска их мы взгляд опустим вниз –
А там смеются мудро и светло
Омар-Хайям, Саади и Гафиз.
Холодный север, скучный запад брось,
Беги от них – а ноги вкривь и вкось
На Льватолстовской улице свело.
О, если б повернуть земную ось!
«Неизвестные нам пружины…»
Неизвестные нам пружины
Заведенные в некий час,
Дали разные нам личины
И пустили нас в общий пляс.
Мы столкнемся и разойдемся,
Полный сделаем оборот,
Усмехнемся и обернемся:
Этот – к той, или к этой – тот.
И приводится нам казаться
То одним, то другим лицом,
То с одним, то с другим меняться
То своим, то чужим кольцом.
Ой, и любо-дорого станет,
Если вдруг изменит двойник
И за милой личиной глянет
Нелюдской, невиданный лик.
Мы свои личины, ощеряясь,
Скинем, вольные искони,
И за яростным дивным зверем
Без оглядки кинемся вниз.
Так в погибельном хороводе
Цепь за цепью мы пропадем,
Поклонимся Богородице –
И к Метелице припадем.
«Вечерний час. Домой идти пора…»
Вечерний час. Домой идти пора.
Замглилась пыльным золотом гора.
И стекла те, что были тусклы днем,
Зарделись переливчатым огнем.
Блаженней всех часов вечерний час –
По дне былом великий парастас.
Ровнее всех дорог тот путь прямой,
Когда нам сказано: пора домой,
И провожает нам церковный звон:
– Там-дам, там-дам-вам – вековечный сон.
КЕНОТАФИЯ [5]
Луне на ущербе, в третью четверть,
Волне на отливе не прекословь.
Кому в бесполезной поздней жертве
Догнать убегающую любовь?
Да и не надо. Мирно приемлю
Всего, что уходит, благой черед.
Пускай зерно хоронится в землю –
Иначе колосом не взойдет.
Кольцом не звени луне на ущербе,
Волне на отливе сети не ставь –
И ясной выстанет в тусклом серпе
Твоя кенотафия.
Но разве закат не так небесен,
Как ранней зари розовая пясть?
И разве у сердца меньше песен,
Когда их шепчет не злая страсть?
И разве есть на свете любовник,
Чье объятье забвение даст навек –
Как тот спокойный, бездонный омут,
Где мера жизни полна по верх?
И есть еще в нем такая песня,
Что как сон легка и сильна – как смерть.
Ее бы вспомнить, и с нею вместе
С лица земли свое имя стерть.
С ДВУХ КОНЦОВ СТОЛА
На улице всё той же самой
Всё тот же дождь, как из ведра.
Дворняжка тявкает упрямо
И будет тявкать до утра.
Кто может, спит – в гробу иль в зыбке –
Лишь было бы кому качать.
И в бледной сонного улыбке
Застыла мертвая печать.
А мы не спим, мы небылицы
Слагаем строго и пестро,
Бесчинных рифм вереницы
В размеренный равняя строй.
Случайный спутник странной жизни
Чертит бумагу, прям и тих –
И вдруг нежданным смехом прыснет
Неугомонный шалый стих.
Улыбкой вечной рот оскалив,
Он сам не знает, как близка
Его смеющейся печали
Моя веселая тоска.
Так оба мы проходим через
Любви и Смерти общий круг,
И полный пепла желтый череп
Нам улыбается, как друг.
Но мною радостно угадан
В «memento mori» смертный грех,
А у него – канун да ладан
Сквозь беззаботный смех.
«Хроменькая, ноженьки не крепки…»
Хроменькая, ноженьки не крепки –
До Святой Земли не донесли?
– Что ж, когда порублены на щепки
Все мои заборы-костыли. –
Слепенькая, бродит – не приметит,
Как заносит снегом по плеча?
– Что ж, когда не смотрят и не светят
Окна, мои очи по ночам. –
Клонится к земле, бессильно плача.