Настежь дверь — Шемаханская царица,
Выдь в звездах печали и любви.
Ляг, платок, облаками по закату,
Месяц, стань запоной на груди.
Сказка – быль, в Грановитую палату,
Правда – выдумка, гостей веди.
«Радоваться? – не под стать мне…»
Радоваться? – не под стать мне.
Жаловаться? – не закон.
Счет мой потерян потерям.
Счастье мое – на беду.
Пусть. Отдаю, безвозвратней
Жизни, свой песенный стон –
И, очарованный зверем,
Вслед за Орфеем иду.
«Легкою предстанет переправа…»
Легкою предстанет переправа
Через упредельный перевал
Тем, кто, начиная путь, сказал
Полной мерой голоса – октавой:
«Жизнь моя мучительное право
В каждом слове закалять металл».
Но оправданы мы – только если
В песнях жизнь, а не в жизни песни.
ЕВГЕНИЮ АРХИППОВУ
I. «А ночи в июне-то росны…»
А ночи в июне-то росны,
А святками ночи морозны,
Морозны те ночи да звездны.
А дети небесные – зори
В снежки-то играют на взгорье,
Купаются, сонные, в море.
А в комнатах старые вещи
Тревожатся шорохом вещим:
– Отслужим, и оросят нас в пещи,
А книги в священных покровах,
Как в ризах церковных парчовых –
Личинах таимых даров их.
А верные до смерти звери,
Хранители ложа и двери,
В святой, неоправданной вере.
А люди – не чудо ли в чуде?
Разлюбит, уйдет и забудет –
Но был он, и есть он, и будет.
Что, нищий, ты рад или нет им –
Таким вот бесценным, несметным?
Что дашь ты им даром ответным?
Вот – только глаза, что жалели,
Когда, закрываясь, тускнели,
Что мало на милых глядели.
Вот губы – когда застывали,
Скупые, коснея, шептали,
Что мало они целовали.
Вот руки – последним объятьем
Смыкаясь над брошенным платьем,
Скорбели, что нечего дать им.
А если малым измерятся
Худые дары жизнетерпца,
Вот – песнями полное сердце.
Вот сердце — как рана, что крови
Полна – так полно оно, вровень
С краями, радением в слове.
II. «Начать приходится ab ovo…»
С тех пор, как нас праматерь Леда
Снесла – при всяческом конце
Забыть не вынудит и Лета
О пра-булгаковском яйце.
В яйце таится смерть Кащея
(С полковником Белавенцом) –
Не на нее ли мы надеясь
На Пасху всех дарим яйцом?
Но знать бы надо нам для роста –
Хотя, быть может, не к лицу –
Что умереть не так-то просто,
Как стать Колумбову яйцу.
Мораль: в мире ссор и кляуз
Утешно видеть для певца,
Что песня, хоть она не страус,
А вылупилась из яйца.
«За лепестки, что как улыбки были…»
За лепестки, что как улыбки были,
За россыпи улыбок как цветы –
Чем отдарить? скупым словом или
Мерцающим о тсветом мечты?
Моя мечта, как и нога, хромает –
Ловчее бы ей крылья, а не трость.
Зато потом, в Тьмутонарымском крае.
Ее налет Ваш будет частый гость.
Так рада я, вздыхая еле-еле
(Молчи ты, сердце-собственник, не лезь!),
Что будет Вам дано на самом деле
Увидеть то, что только снится здесь.
Широк наш мир, богат он, и красив он,
И весь он Ваш – на запад и восток –
И столько в нем к невиданным заливам
Непройденных дорог.
Когда-нибудь расскажете Вы сами,
Как в Солнца Восходящего Стране
Смотрели лани кроткими глазами
На женщину нежнее, чем оне…
«На голове клетчатая кепка…»
На голове клетчатая кепка,
Кожаный портфель в руках.
Из вуза отстукивает цепко
На службу нешаткий шаг.
Длинные глаза до щелки сузит,
До нитки губы сожмет.
Такая – пройдет в любом союзе,
Такая – свое возьмет.
Вернется домой – раскинет руки,
Раскроет глаза – всю ширь –
Она весь день с душою в разлуке,
Она не может так жить.
Разрезом смотрит серых миндалин
На всё, что дразнит пестро,
Всегда удивлен и опечален,
Всегда обманут – Пьеро.
«Искусства мнительнейший ревнитель…»
Искусства мнительнейший ревнитель,
Служитель требовательный Муз,
Вы с чужестранкою захотите ль
Вступить в рискованнейший союз?
А половчанину полонянка
Быль ль желанна так и жалка,
Когда б не вкрадчивая приманка
Ему невнятного языка?
ДРУЖЕНЬКЕ-СУХАРИКУ (Е. Р-ч)
Для внимательного взора
Что ни шаг, то и новинка:
Прежде – риза для собора,
Нынче – сумочка для рынка.
Прежде – частная квартира,
Нынче – общая жилплощадь,
Где один зудит Шекспира,
А другой – белье полощет.
Прежде – «вместе жить до гроба»,
Нынче – «погостить денечек».
Но напрасно старость злоба
Эти новшества порочит.
Ведь в качанье коромысел –
Было сверху, стало снизу —
Виден скрытый некий смысел,
Тайной правды явный вызов.
И в парчу одета право
Бедной жизни принадлежность,
И не так напрасна, право,
Кратковременная нежность.
РОНДО
Покорен власти сласти кофе,
Сердечный стихнет перебой,
И, хоть намечено судьбой –
Не состояться катастрофе.
Как слог излишний в апострофе,
Как во скафандре гул морской,
Сердечный стихнет перебой,
Покорен власти сласти кофе.
Ваш дивный дар на перепой
Склонит воздержность в философе,
И сочинит, само собой,
Вам мадригал поэт любой,
Покорен власти сласти кофе.
А. С. КОЧЕТКОВУ
I. «В одеянье злато-багряном…»
В одеянье злато-багряном
(Это мед или это кровь?),
Как елей целительный к ранам,
Низошла к нам Лирика вновь.
Равноценной должны монетой
Оплатить полноценный счет –
Этой сладкой и жаркой этой
Посетительницы приход.
Отдадим ей сполна, без торга –
Сколько смог читатель нести –
Злато пламенного восторга,
Сладкий дар признательности.
II. «Прежде рыцарь к славе Дамы…»
Прежде рыцарь к славе Дамы,
Чтя устав ее закона,
Жег языческие храмы,
Поражал мечом дракона.
Ныне рыцарь тащит Даме
Дров вязанку – это шутки?! –
Ей уступит место в траме,
Станет в очередь на сутки.
Прежде Дама награждала
Свыше меры (in duecento [8]):
Из окна цветок роняла,
Меч повязывала лентой.
Ныне Дамина наградка –
О бесценная заботка! —
На протертый локоть – латка,
На голодный зуб — селедка.
Разве лик искусный скверен,
Хоть уродливая рама,
Если рыцарь так же верен
И прекрасна так же Дама?
III.Летний отдых
В вагоне жестком ежась на полатях,
Перипоэтик жалостно стонал:
– Я счастлив был, я был перележатик –
Зачем передвигатиком я стал?!
Праздношатающихся – ну их к ляду! –
Зачем мне по музеям разводить,
Трепать язык часов двенадцать кряду –
Нет, мне перетрепатиком не быть!
Писателю писатель всё же братик –
В Дом Отдыха Писателя скорей!
Недоедатик и перепиватик
Там отдохнет душою от скорбей! –
В вагоне тряском, каясь пред народом,
Переезжатик скорбно вопиял:
– Я счастлив был, я был ех-курсоводом,
Зачем на грех я домоседом стал?!
Вставать и спать ложиться по команде,
Гулять, и есть, и пить – по звонку –
Страшнее мук не описал и Данте
В своем девятом адовом кругу!
Домой, к себе! там отдых и природа
Небесная – двадцатый бельэтаж,
Лифт на замке, и полная свобода
Готовиться на высший пилотаж! —
Но дома страшный зверь перекусатик
Все зубы-когти так в него вонзал,
Что отдыхающий переписатик
Побрел тихонько снова на вокзал.