Прибоем гулких пен.
За то, что вся прозрачность, вся бездонность,
Вся небосклона синь –
В ней, через всю неверность, всю влюбленность
Волны, приливной вхлынь.
За то, что в ней безжалостность и нежность
В алмазной призме, и
Слились в нечеловеческую смежность
Голубки и змеи,
За то вот, что над ней, восстав из рани
Времен, прошла гроза,
Не ослепив, смертельно не изранив
Прозрачные глаза.
За то, что вновь – и непрестанно внове –
При взлете этих рук
Заслышим мы в своем биеньи крови
Иного сердца стук.
И новым сердцем, вещим и смиренным,
Поймем, что с нами – та,
Кем пленены, нерасторжимым пленом,
И песнь, и красота.
За красоты поющее сиянье,
За песни светопад –
Как не отдать последнее дыханье
И свой последний взгляд
Вот этим раковинкам розоватым
На зыблемых перстах,
Заброшенным – каких морей раскатом? —
В наш побережный прах!
ОН И Я (Sonetto di proposta)
Он коллекционирует картины,
Я коллекционирую людей.
Весь мой расходец – серебро речей,
Его, увы! банкноты и цехины.
Но угостит порою горче хины
Обоих нас лукавый Асмодей, –
Под видом антиквара – о, злодей! –
Ввернет ему холстовые руины,
Шепча: – бери же, подлинный Рембрандтец! –
А дома – полужив, покинув Ост-
Индею, спустится из рамы Иост.
Мне ж, обернувшись другом, аграмантец
Хитона славы сунет бес и в пост,
И вот – в ладонь вонзится скорпий хвост.
НАЯВУ
Это правда? – пригласили на дом –
Муза снизошла
и присела у чайного стола
с нами рядом?
Диадему, снятую при входе,
можно примерять
нам, и стоя пред зеркальцем, вздыхать:
не по моде?!
В милых пустяках и пестрых шутках
впрямь часы бегут
так, что их лишь всего четыре тут
в целых сутках?
Нет, не Муза к нам спустилась долу –
это мы взошли
видеть утаенную от земли
Музы столу.
И в светлицах дивных – небо свод им
в пламени зари –
дерзкие и робкие дикари –
колобродим.
Подивимся лире: что такое? –
тронем струны те,
и они, дремавшие в немоте
и в покое…
Но нельзя об этом. Тише, тише, –
мы домой идем,
присмиревши, на цыпочках, тайком,
только слыша,
как поет – в Москве иль в Трапезунде –
сердца мира кровь,
что сегодня в нем расцвела любовь –
Rosa mundi [10].
«Долетевший с вами горный ветер…»
Долетевший с вами горный ветер
Мне донес подводный звон винеты,
Милой жизни легкое дыханье,
Взгляд любимых, чьи сомкнуты веки.
Отнесите им вы строчки эти,
С ними – все мольбы и все обеты,
И мое единое желанье:
К ним вернуться, и уже навеки.
«Еще вот здесь, пока у нас…»
Еще вот здесь, пока у нас,
Совсем близка, почти доступна,
Но миг – и скроется из глаз,
Неумолима, неподкупна.
А мы вздохнем (о, вздох Пьеро
Вслед горлинке – Киприды птице!)
И оброненное перо
Укроем в сердце, как в божнице.
С. В. ШЕРВИНСКОМУ [11]
Кто был недаром именован
Шеллинским в прошлый месяц май,
Когда, застигнут невзначай
И к нашей тачке пришнурован,
Стал невпопад ошеллимован –
Пусть за грехи, да через край.
Но если нам в ту бочку дегтя
Хоть ложка меду натекла –
То Ваши дивные дела:
Влит зуд редакторского когтя
В лит-труд со-авторского локтя
И четверть Шеллия – цела.
ИНЫЕ (А. Кочеткову) [12]
Во многих смертных формах я искал
Того кумира тень, о ком мечтал.
Шелли
А те, кому ты был кумиром сам,
Кто вслед твоим стихам, твоим глазам,
Как мотыльки, летели, шли, влеклись,
Притягивались, падали – и жглись, –
О тех, об опаленных, об иных,
Ты помнишь ли, забывчивый, о них?
В свои тиски зажмет тебя тоска? —
Знай, то иной сожженная рука.
Не взвидят бела дня твои глаза? –
Знай, то иной горючая слеза.
Затянет пеплом сердца боль и кровь? —
Знай, то иной сгоревшая любовь.
Но если песней хлынет немота, –
Знай, то иной, обугленной, уста.
И если зашумит, как море, стих
О тех, об опаленных, об иных, –
То яблонь мира обирает цвет
Жестокий и невинный зверь – Поэт.
«Он к нам слетел взорванным осколком…»
Он к нам слетел взорванным осколком
гранатным, взрывая нас,
не понимающих очень долго,
где правда – прежде или вот сейчас.
Но там, где стал он, там легло семя
жизни – прорастет, в срок взойдет
деревом, с которого – во время
мира – оберем цвет и плод.
Губы наши вспыхнут жаром цвета
багряной крови – в нас и в нем
одной. Глаза загорятся – это
они запылают его огнем.
И мы поймем, хотя бы и после
того, как переживем страх
разлуки с ним, что жизнь – вечно возле
него и нас, смертью смерть поправ.
«Все потеряв, и бросив, и отринув…» (Екатерине — Михаилу)
Все потеряв, и бросив, и отринув,
покинув дом, и скинию, и склеп,
мы вышли ночью — несколько песчинок —
искать веками чаемый вертеп.
Пути к нему, смиряясь, волхв не знает,
о нем пастух, встречаяся, молчит.
Но вот гляди: с небес звезда двойная
льет синие и желтые лучи.
За ней, к нему. Но, затаив дыханье,
едва себе осмелимся сказать,
что светят нам в ее двойном сиянье
то светлые, то темные глаза.
Что здесь они тоскуют с нами рядом,
как мы — в дорожной тусклые пыли,
что там они взирают вечным взглядом
с высот небесных в глубину земли.
Что, может быть, как нам — они, кому-то
и мы — лучей таинственная быль,
А наше всё страдание и смута —
лишь звездная сияющая пыль.
Что в хороводе, легком точно воздух,
бескрайном, как весенние поля,
не различить нам — что глаза, что звезды,
не разобрать, где небо, где земля.
Что, наконец, не знаем лучшей доли,
как в небесах взойти на Млечный Мост —
и, обомлев от счастия и боли,
пролиться ливнем падающих звезд.
«Онегинская строфа»
Перестоявшись, киснет нектар,
Впрок солят только огурцы.
Давно и «Новь», и сам «Прожектор»
Простерли к Вам свои столбцы.
Вас извещает Тахо-Годи,
Что он к осенней непогоде,
Мечтой иль Павловым влеком,
Готов издать Ваш первый том.
А Вы — писанием «методик
И восхожденья» занялись,
Вы — наш arbiter и стилист,
Инструментатор и мелодик!
Вот так-то, чтя полезный труд,
Поэты улицу метут.
Но нет, земли ничтожный сор
Не затемнит правдивца взор,
Не заградит уста поэта
Чужой молвы бездушный толк —
Свой щедрый дар, свой вольный долг
Ты вспомнишь, данник Мусагета!
Уйдешь от ласковых долин,
Как ветер волен и один,
Туда, к пустынной горной келье,
Где буря правит новоселье.
И там увидишь землю ты
Такой покинутой и пленной —
Что к ней рванешься с высоты
Потоком песни солцепенной.
Рондо с кодой («Влача рифмованные цепи…»)
Влача рифмованные цепи,
я говорила — или нет:
о дне рождения на свет,