о дне рождения в Вертепе.
О дне, в который дикий стрепет
слетел к нам, — полевой поэт, —
влача рифмованные цепи,
я говорила — или нет?
Кто задирался много лет
в немом и безответном склепе
и вышел к нам — и в песни трепет
он преломляет тень и свет,
влача рифмованные цепи.
Освобожденному — привет,
новорожденному — в Вертепе.
«Пускай велит Вам разум разом…»
Пускай велит Вам разум разом
И дом, и город покидать:
Владивосток с Владикавказом
Сумеет сердце срифмовать.
Разлуки северная вьюга
Растает в памяти тепле.
Ах, все в гостях мы друг у друга,
И все мы гости на земле.
Рондо («Когда Вертепу Вы явились…»)
Когда Вертепу Вы явились,
Анчара острый иверень —
и Вашим чубом набекрень
и Вашим ямбом мы пленились.
Мы все стихами разразились,
кто бросив немощи, кто лень —
когда Вертепу Вы явились
Анчара острый иверень.
С тех пор, что год — разлуки тень:
поразбрелись, переженились…
Но уцелевшие решились
стихами вечно славить день,
когда Вертепу Вы явились.
КАК ОНО БЫЛО
Да, вечер был, скажу без лести,
достоин всяческих похвал.
Е. Редин, как "невольник чести",
гостей радушно принимал:
На примусе варил картошу,
селедю чистил, резал лук,
и рифм городил горожу,
и уж конечно — клюк да клюк.
А. Кочетков с большим талантом
литровку под полой припер —
а после резвым Росинантом
до света бегал в коридор.
Грустна (в кармане ни динара)
была Меркурьева сама,
без памяти от Сан-Бернара
и от Хохлова без ума.
Но вовсе не сова Минервы
их провожала до угла, —
а Ваша тень, пугая нервы,
в трусах и майке рядом шла.
Ворчала эта тень (без ссор Вы
подпишетесь, пролив слезу):
«В дым, в доску — пропасти и прорвы!
А я вот — ни в одном глазу».
Но не скорбите, — толку в том нет,
а тяпайте — пора давно
сюда, где любят Вас и помнят,
где ждут Вас рифма и вино.
«Вертепу»
Лихой порою, в черный год
разрыва уз и скреп —
в изломе гор, у спада вод
явлен был нам Вертеп:
простая бедная нора,
холодный темный склеп.
Но с братом брат, с сестрой сестра
спешат, спешат в Вертеп.
И свят не свят, и рад не рад —
идут — и зряч, и слеп,
с сестрой сестра и с братом брат
в ночи искать Вертеп.
Неверен шаг, безвестен путь,
но чаем, люб и леп,
но где-нибудь, но кто-нибудь
провалится в Вертеп.
«Легенда, созданная раз…»
Легенда, созданная раз,
Останется творимой вечно.
В тоске ли, в радости беспечной
Творим легенды тайный сказ.
Для новых уст, для новых глаз
Меняя облик бесконечно,
Легенда, созданная раз,
Останется творимой вечно.
Буди восторг волною встречной,
И если истинный алмаз
Ты временам восставший: Аз
Есмь Поэт, — Дорогой Млечной
Легенда созданная раз.
Вчерашней имениннице
Пришлось нам править ваши именины
В день преподобной — но не Антонины.
Ах, перепутал чей-то дух лукавый
Все имена, календари и нравы.
Но ловим мы почтить предлог удобный
День бесподобной — хоть не преподобной,
И верим твердо, что ваш ангел нежный,
Хотя и ложный, примется прилежней
И неусыпней (или непробудней)
Блюсти все ваши прихоти и плутни
И ниспошлет вам, но не что попало —
Не обожателей: и так не мало,
Не реквизиторов: и так их много,
Но пусть, о пусть вкруг вашего чертога
Со всех сторон, куда ни глянет око,
Кипят моря божественного мокка,
Стоят пирожных горные громады,
И винной негой плещут водопады.
Ведь радость в жизни горестной и пленной
Всегда была минутной и блаженной,
И хмель ее, чем горче, тем любезней —
В вине он, в поцелуе или в песне.
О, в этой жизни горестной и жуткой
Умейте жить, умейте жить минуткой.
«Сказаны все слова…»
Сказаны все слова,
И все позабылись.
Я вот — едва жива,
Вы — отдалились.
Что же? не все ли равно,
Что изувечено,
Если не два, но одно
Ныне и вечно?
«Вам привет плетя узорно-чинный…»
Вам привет плетя узорно-чинный,
С кем сравню, кому Вас уподоблю?
Белому ли цветику жасмина?
Ягоде ли синей — гонобоблю?
Меж цветов Вы — голубая роза,
А меж ягод — белая малина;
Меж стихов — ритмическая проза,
Между женщинами — Антонина.
Вся Вы — смесь подобранных контрастов,
Ваша жизнь — ряд противоречий,
Над мечтой у Вас — безумье власти,
А рассудком каждый шаг отмечен.
Знали вы, куда идти в туманах
Непроглядной безудержной страсти,
Верная до мелочи в обманах,
Любящая чутко — в безучастьи.
Направляясь прямо к двери ада,
Вы и в рай, конечно, попадете:
Верно уклонившись там, где надо,
Правильно сойдя на повороте.
Я ж, любуясь Вами после смерти,
Как при жизни Вами любовалась,
Поспешу и на тот свет, поверьте, —
Чтоб и там Вас встретить мадригалом.
АНТОНИНЕ БЁМЕ
За много лет сегодня первый раз,
что у меня нет темных роз для Вас.
Вы знаете, ведь это потому,
что хлеба нынче тоже нет в дому,
что больше нет — преданной руки,
для Вас опустошавшей цветники,
а для меня хранившей хлеб и соль,
себе оставив только труд и боль.
И вот нам — полынь земных полей,
а розы неба — Ей, все розы — Ей.
Но, может быть, сквозь прорезь этих строк
Она и Вам бросает лепесток.
Милочке Беридзе. Надпись к портрету. (если б он у меня был)
Склонясь над книгою ученой,
Как будто вправду занята —
А лук и стрелы Купидона
Таятся в складочках у рта.
И губ ея разрез карминный
И в тоненькой руке перо —
Напомнят грешный и невинный
Век мадригала и Дидро.
Но "флейте нежного Вафилла"
Не всех дано очаровать;
И не Людмилой — Поэтмилой
Ее хотелось бы назвать.
«С нежностью нагнусь я над мешком…»
Кате Юрченко
С нежностью нагнусь я над мешком —
простеньким, пустым, бумажным.
Был он полон золотым зерном,
на простые деньги не продажным…
Редкому — на золото цена.
Редкая моя находка —
россыпь, да не денег, не зерна —
Сердца — золотого самородка.
И храню я бережно пустой
сверточек бумажный —
память о привязанности той —
и не покупной, и не продажной.
МИХАИЛ ЛЕОНОВИЧ ГАСПАРОВ О ВЕРЕ МЕРКУРЬЕВОЙ
ВЕРА МЕРКУРЬЕВА (1876-1943). Стихи и жизнь [13]
Бабушка русской поэзии (Автопортрет)
Полуседая и полуслепая,
Полунемая и полуглухая,
Вид — полоумной или полусонной,
Не говорит — мурлычет монотонно,
Но — улыбается, в елее тая.
Свой бубен переладив на псалмодий,
Она пешком на богомолье ходит
И Зубовскую пустынь посещает,
Но – если церковь цирком называет,
То это бес ее на грех наводит.
Кто от нее ль изыдет, к ней ли внидет —