Мои причуды и прикрасы,
Энигм и рифм моих кудель,
Моей улыбки и гримасы
Очередная канитель.
«Если мы плачем кровавыми слезами...»
Если мы плачем кровавыми слезами,
Бросив – незрячим ли? – под ноги любовь –
Боль нашу спрячем гранеными стихами,
Ими означим пролитую кровь.
Зримые зорче «колеблемые трости»,
Нашепта, порчи суха беда лиха,
Пыточной корчей раздавленные кости –
Там, в узорочье росного стиха.
Сердце ли радо весенним светозвонам,
Райского сада ли ветвью зацветем,
Если не надо для счастья ничего нам –
Струнного лада ливнем изойдем.
Что ж это, что же – такое дорогое,
Счастья дороже, страдания больней,
Совести строже, приманнее покоя,
Милости Божией – Смерти – сильней?
Скорби ли лава, блаженства ли то море,
Страсти ль отрава, то бездна ли греха –
Верно и право немотствуют в затворе,
Слуги устава – подвигом стиха.
ДУШИ НЕЖИВЫХ ВЕЩЕЙ
I. Интимная
Свободно и пусто в комнате,
Все вещи на своих местах.
Подглядывающие, полноте
Метнувшийся поднимать страх?
Зачем вы дразните мороком
Вкось видимых нечужих лиц?
Тревожите, шелестя ворохом
Не тронутых никем страниц?
Так вот какие – ревнивые,
Лукавые друзья ночей,
Пугающие и пугливые,
Вы – души неживых вещей.
Так вот что за дверью грохало,
Стучало внутри коробка –
Вам хочется, чтобы вас трогала
Человеческая рука.
И чуть, другим отвлеченная,
Гляжу, не замечая вас –
Как звери, к рукам приучённые,
Вы требуете моих ласк.
Ах, я бы с вами поладила,
И мне ваша тоска близка,
И я бы хотела, чтоб гладила
Хозяйская меня рука.
А строчки мои неловкие,
Хромающие всё звончей –
Не те же ли хитрые уловки
Являющихся душ вещей?
II. Канон
Кто без меня был у меня вечером сочельника?
Мглил у огня – кто без меня – ветки можжевельника?
Тайный гость.
Был у меня – взор уклоня –
Вечером сочельника мглил у огня
Ветки можжевельника – темную трость –
Тайный гость.
Взор уклоня – в ночь ото дня – дымами овеянный,
Темную трость – бросил у меня, стихший и рассеяний,
Тайный гость.
Терпкую гроздь – в ночь ото дня –
Дымами овеянный, бросил у меня,
Стихший и рассеянный – терпкую гроздь –
Тайный гость.
Сердце пронзил – зов иль вопрос? тень невозвратимого,
Острый гвоздь – сердце пронзил – забытого любимого –
Крестный гвоздь.
Зов иль вопрос – не мне, не мне –
Тень невозвратимого – но нет, но нет —
Забытого, любимого – крестный гвоздь —
Тайный гость.
III. Свободная
Я без имени, я без отчества,
Без приюта в толчее мирской.
Но бессонное строит зодчество
Потаенного одиночества
Удаленный мне мой покой.
Городской машины колесико,
Полустершееся на ходу –
Я на свет не высуну носика,
Я – надломанного колосика
Незаметнее – пропаду.
Но – скользну в себя легче тени я –
И не прежняя, и не та,
И наитием озарения
Я в безумии приближения
К Сердцу Мира и к тайне тайн.
Одиночество и фантастика
Начинают свой брачный пир.
Слышишь? Музыка. Видишь? Пластика.
Крест огня в кружении – Свастика.
Хочешь? Творчество. Можешь? Мир.
IV. Безнадежная
Кто знал, как я, соблазны одиночества –
Влекущие провалы пустоты,
Все тайные, все темные пророчества
Тоскующей, взыскующей мечты, –
Тому равны и торжище, и студия,
Ему на них себя не раздвоить,
Но в келии безмолвия, безлюдия –
Таимому – таиться и таить.
Ему нейти печалить или радовать
Свои глаза убором красоты –
Но потаенно, отдаленно складывать
Сокровища смиренной нищеты.
И вдруг – чужих, своих ли отклоняющей –
Увидит, одиночества на дне,
Что он себе – другой, чужой, мешающий,
Что он с собой – вдвоем, наедине.
И горестно возропщет, и восплачется,
От стен к стенам безвыходно снуя —
И отойдет, и убежит, и спрячется
Он от себя в толпу чужих не-Я.
V. Рабочая
День заколот тенью черной. Вот твой молот, вот твой жернов.
Необорно и упорно в слово словом снова бей.
Слов раздавленные зерна пасть расплавленная горна
Варом слижет, жаром снижет. Ты же смей, не робей.
Пусть, клубяся дымным гимном, уст устами ищет пламя,
И, яряся диким скимном, сгорблен короб – горб огней,
И взаимным прыщет ливнем, метит – ты в нем – встретить бивнем –
Не яви страх, в быстрых искрах стой, умей, пой и смей.
Слов зыбучесть и текучесть вылей в жгучесть, в силе мучась,
Куй им огненную участь – испытуем, не жалей.
Мук и пыток прав избыток, звука слиток плавь, созвучась,
Как напиток, как струи ток, слово лей, слово лей.
Слова сгусток, сжатый в жгуты, вынь у огненного спрута
И, как злато – Бенвенуто, стих чекань, стих чекань.
Год работы иль минута – вот он, вот он, пресловутый,
Гнутый, мятый многократы, явит сплав славы грань.
Здесь означен, весь прозрачен, как чертог украшен брачный,
Как восток, окрашен в утра перламутровую рань –
Или, – гневный, строг и мрачен, рог заката огнезначный
И набата зевный плач он, боя вой, бури брань.
Ты же, скован заклинаньем, обетован послушаньем,
Пред созданием готовым, перед словом, мастер, встань.
Делу рук своих – признаньем, телу мук своих – дыханьем,
Весть во мгле дней, честь последней славы слову дай дань.
VI. Напрасная
В далекой комнате задвинута
На полке, книгой между книг,
Я жду, ко мне, давно покинутой,
Придет неверный мой жених.
Войдет походкою неспешною
И сядет в кресло у стола –
И станут сказкою утешною
Все помыслы и все дела:
И я, слепая от рождения,
Глухонемая – обрету
Все царства слышанья и зрения,
Всей милой речи теплоту.
Где шрамы язв, где пятна тления,
Оцепененья синева?
Не в зимнем сне, не в мертвом плене я –
Но вся в цвету и вся жива.
А он, преображенье даруя
Одной мне только внятным: встань —
Бормочет в кресле сонно старое:
– Да, жизнь прошла, куда ни глянь.
VII. Последняя
Шесть дней прошло моей недели,
И день седьмой.
Кто здесь со мною на постели –
Немой, не мой?
Не видно глаз, не слышно речи,
Нигде, ничуть –
Но холодом сжимает плечи
И страхом грудь.
И никого, и ничего нет
Внутри кольца –
Но поцелуй бесстрастный гонит
Кровь от лица.
А, Темный Рыцарь, многих вышиб
Ты из седла –
Но твоего копья не выше б
Моя стрела!
Пойду сама, твоей навстречу –
Петле-тесьме,
И вечной памятью отвечу
Я вечной тьме.
Но темная яснее риза,
Виднее круг:
Чему мой гнев, кому мой вызов?
Со мною друг.
Ведь только с ним в пределах мира
Я не одна.
Какая царственней порфира,
Чем пелена?
И я зову: иди же зыбку
Мою качать,
И дать устам моим улыбку –
Твою печать.
VIII. Веселая
Черным окошко занавесила,
Белые две лампы зажгла.
Боязно чего-то и весело,
Не перед добром весела.
За день-то за долгий намаешься,
Ходишь по людям по чужим,
К маленьким пойдешь ли – спокаешься,
Вдвое спокаешься – к большим.
Дай-ка, оденусь попригляднее,
В гости пойду к себе самой.
Будет чуднее и занятнее
Речи вести с самой собой.
– Милая, вы очень фривольная.
– Милая, я на колесе.
– Бедная, есть средства – безбольные…
– Бедная, пробовала – все.
– Нежная, где друг опечаленный?
– Нежная, заброшен, забыт.
– Певчая, где голос ваш хрустальный?
– Певчая, хрустальный – разбит.
– Порченая, знахаря надо бы.
– Порченая, знахарь-то – я.
– Гордая, есть пропасти адовы.
– Гордая, и там я – своя.
– Грешная, а Бог-то, а любящий?
– Грешная, знаю. Не дано.
– Нищая, на гноище, в рубище.
– Нищая, верно – и смешно.
Что уж там громкие названия,
Жалкие, жуткие слова.
Проще – бесцельное шатание,
Правильней – одно, а не два.
Сердце, разбившись, обнаружится
Обручем игрушки – серсо.
Весело взвивается, кружится,
Прыгает со мной – колесо.
ПЛАТЬЯ
1. Лиловое шелковое
Восемь лет. Игрою брызни
В кошки-мышки или жмурки –
И беги навстречу жизни
Бегом радостным мазурки.
Восемнадцать. Ранней страстью
Просияв, не опечалься –
И лети навстречу счастью
Круговым полетом вальса.
Тридцать шесть. Планетных о рбит
Не пытай, звезда без ранга –
И скользни навстречу скорби,
Тут и там, уклоном танго.
Шестьдесят. Обратно вертит
Карусель невидный кто-то.
Что ж, пойдем навстречу смерти
Темпом медленным гавота.
2. Батистовое в крапинках
Да что ты, злая девочка,
Насупленно глядишь?
Ты миленькая белочка,
Ты глупенькая мышь.
Твои сестрицы-косыньки
Как в золота кольце,
Веснушки точно росыньки
На розовом лице.
Не верит – и обиженно,
Рассерженно твердит:
– Я гадкая, я рыжая,
Не смей, не тронь, уйди!
Молчу. Не знай, бедовая,
Как вся ты мне мила –
Красивая, медовая,
Сердитая пчела.
3. Белая фата
Быть прижатой жутко ново
К постороннему плечу.
Отвернуться от чужого
Не могу и не хочу.
Телом к телу, тесно, рядом –
Ближе с близким не могли б.
И слежу я долгим взглядом
Незнакомых пальцев сгиб.
Тесно, душно, точно в склепе,
Терпким горлом сдавлен крик.
И прозренье четко лепит
Неизвестный чуждый лик.
Что чужому ни скажи я –
Не уйду, не убегу.
Но взглянуть в глаза чужие
Не хочу и не могу.
Кто – не вижу – может, смеет.
Чей – не знаю. Мой он, мой.
И как хочет, так владеет
Мной на миг навек чужой.
4. Черное кружево
На удивленье и на редкость
В ее дому цветов, огней.
Но клетка пышная – всё клетка,
Степной лисице тесно в ней.
У ног – изгибы тонкой шали,
Изломы шелка – у плеча.
Но одеяние печали,
Равно – лохмотья и парча.
И занавешенная дремлет
По-за окном, одним-одной.
И снятся ей леса и земли
Там, на Просторе, за стеной.
5. Дорожное
Рожденья день – и мама подарила
Ей простенький браслет.
Так далеко. Да разве это было –
«На утре лет».
День именин. К нему ей муж готовят
Серебряный сервиз.
Так напоказ. И жадно сердце ловит
Чужой каприз.
На новый год приносит ей любовник
Корзину чайных роз.
А ей – милей чужих полей шиповник
В блестинках рос.
И ждет она земной страстной недели
Воскресного конца,
И в праздник свой гирлянду иммортели
Вокруг лица.
6. Коричневое в полоску
Старых книг сегодня скучны томы,
Явь окна безжизненно фатальна.
Где твой милый, где твой незнакомый?
Ты одна, устала и печальна.
Целый день – работа до надсады,
Раздражение противоречий.
Где ж его приветливые взгляды,
Где его уверенные плечи?
Он придет, не виденный ни разу,
Чаемый от века и до века –
И не вспомнит, не напомнит разум
То, что ты уродец и калека.
Тихо сядет у твоей кровати,
Ничего не скажет и не спросит –
До изнанки сношенное платье
Даже нежных пальцев не выносит.
Только будешь, молча и покорно
Вглядываясь в сумерки оконца,
Числить звезд рассыпанные зерна,
Вместе ждать обещанного солнца.
7. Английский костюм
На люди появляется
Уверенная и крепкая.
Никто и не догадается,
Что она маленькая и нелепая.
Идут глупые, умные
К ней, с весельем и с кручиною.
Никто, никто не подумает,
Что она любит шоколад с начинкою.
День весь бродит без устали –
Сама за семью печатями –
В поисках дела ли, чувства ли,
За ответами или за перчатками.
На ночь – гребнем в зазубринах –
Не расчешет, точно назло, косм –
Замечтавшись о излюбленных,
Никем не подаренных Grab apple blossoms.
8. Халатик
Считай часы, считай минутки –
Не раздаются ли шаги?
Чужие прихоти и шутки,
Чужие тайны береги.
Ну, а твоя-то где же радость?
Вот – папироски, в их дыму.
Не надо, ничего не надо
С тобою вместе никому.
Пускай. Такая честь и часть ей.
И ей самой себя не жаль.
Могла беречь чужое счастье –
Умей беречь свою печаль.
9. Затрапезное
Некогда подумать о себе,
О любви, никем не разделенной.
Вся-то жизнь – забота о судьбе,
О судьбе чужой, непобежденной.
Весь-то день – уборка и плита,
Да еще аптекарские склянки.
Вся-то ночь – небесная мечта,
Бред Кассандры – или самозванки?
Долго, долго не ложится тень,
Утро настает незванно рано.
Но и днем сквозь усталь, пыль и лень
Слышны ей – лесные флейты Пана.
10. Выцветшее синее
В поношенной жакетке,
В потертых башмаках –
А солнце красным метки
Нажгло мне на щеках.
И не сдержу я клича,
Теплом опоена:
Я солнцева добыча!
Я солнцем клеймена!
По жилам бродит-бредит
Хмельная кутерьма.
И как никто не сметит,
Что я сошла с ума –
Что я смеюсь и плачу,
Как полоумный ветр,
Что я корону прячу
Под порыжелый фетр!
Что это солнце – точно
Такое же, как я,
И прячется нарочно
Под рыжих туч края.
11. Серое форменное
Маленькое верное сердце
Тяжесть большую переносит –
С верой и болью страстотерпца
Любит, но не ждет и не просит.
Жаль вам его? пройдите мимо,
Лаской не тронув, не обидев.
Чтите права чужого грима
И не узнавайте, увидев.
12. Душегрейка
Тепло у печки. Слитный запах
Цветов и легких папирос.
И старый кот на мягких лапах
Упрячет в шерстку зябкий нос.
И мама в старых теплых туфлях
Бредет – ворчит сама с собой:
– И всё-то хлам, и всё-то рухлядь,
Как мы с тобой, как мы с тобой.
Вон дочка, смолоду-то спится,
Уж так скромна, ни за порог. –
А мне тепло, смешно, и снится
Не то жених, не то пирог.
13. Прозодежда
Век восемнадцатый ей близок,
Стиль Фрагонара и Ватто.
Но любит томная маркиза
Кафе-глясе, коньяк, авто.
И революция хлестнула
Ее не очень горячо, –
Лишь ножку стройную обула
В дубовый крепкий башмачок,
Да в руки, вместо чайной розы,
Дала ей кожаный портфель.
Но всё звучит, сквозь цифры прозы,
Всё та же нежная свирель.
Всё та же, в новой обстановке,
Для Де Грие Манон Леско –
Он ей влюбленно и легко
Подписывает ассигновки.
14. Теплая шаль
В пушистой складки шали привольно завернется,
Тому, что есть едва ли, безбольно усмехнется,
По комнате холодной рассеянное пройдет,
Подумает: — «а скоро и праздник настает.
Ждет девушка от друга, от барыни кухарка,
А мне-то от кого же на праздник ждать подарка?»
Пойдет она и купит подарок дорогой –
Зимой – дремотный, белый, мечтательный левкой.
Накроет стол нарядно, цветок на стол поставит
И с праздником веселым сама себя поздравит,
И, радостная, скажет, вдыхая сладкий дух:
«Благодарю за память, мой неразлучный друг».
15. Остатки от сезона
На закате в старом парке
Сосны в бархат разодеты.
Сквозь берез косые арки
Золотые смотрят светы.
И неясны, и неярки
Бледных женщин силуэты.
По скамейкам, на дорожках
Позабылись и остались.
В пальцах тонких, зябких, дрожких
Метерлинк или Новалис.
На колечках, на сережках
Медлит луч, уйти печалясь.
Эта – в мрачном черном платье,
Та – в прозрачном сне вуали.
Но у всех – одно объятье,
Всем – один удел печали.
И объятье – как распятье
Тем, кто ждали и устали.
Глубже, строже траур сосен,
В небе гаснущем узорясь.
Лист березки – вкривь и вкось он,
С ветерком залетным ссорясь.
И земли, и сердца осень
Теневая кроет прорезь.
СКАЗКА ГОРОДА
На перекрестке Лель подошел к Снегурке –
Там, где пестрит афишами забор.
Он – в кожаной скользкой куртке,
Она – в суконном tailleur [1].
– На «Двенадцатой Ночи» вы уже были?
– Нет, я боюсь вечерней темноты.
– Двенадцатая ли, ты ли?
– Единственный, это ты.
– Слышали, опять голодный бунт в Коломне
– Не говорите, кошмар наяву.
– Приснившаяся, напомни.
– Я помню, но не зову.
– Февральский сахар, а по карточкам марта.
– В августе, значит, получим за май.
– Ты – случай? красная карта?
– Проигранная. Прощай.
– Уезжаю, не зная, куда назначат.
– Мне сюда, на Сретенку. Добрый путь.
– Ты – Встреча моя. Удача?
– Ты вспомнил? поздно, забудь.
С завязанными глазами, точно в жмурках,
Догнать – не догонит марта апрель.
Потерянная Снегурка,
Растерянный, глупый Лель.
ЛИСТИКИ
Зеленые
1. «Да что ж это за листики весенние…»
Да что ж это за листики весенние.
Раскрытые так трепетно и молодо?
Им – синее небес благоволение,
Им – солнечное, праздничное золото.
А мы-то, мы – домов своих теснинами,
Асфальтовыми теми тротуарами –
Мы сушим их, мы душим их невинными,
Мы делаем их блеклыми и старыми.
И все-таки, стыдяся и досадуя,
Со всяческой расценкою и мерою,
Мы плачем перед ними – нежно радуясь,
И молимся им – горестно не веруя.
2. «Светлый диск в кольце туманном…»
Светлый диск в кольце туманном,
Бледный в бледном круг –
Ляжет поздно, встанет рано
Мой небесный друг.
Ночью бродит, луч наводит
На крыльцо в саду –
Смотрит, кто ко мне приходит
И кого я жду.
Днем над домом незнакомым,
За чужой стеной –
Метит облачным изломом
Шаг неверный мой.
Нас обоих верно тянет
К той же кривизне –
И покоя нет, и сна нет
Ни ему, ни мне.
3. «В окно влетели стайкой белою…»
В окно влетели стайкой белою –
Ночной налет, дневной наряд –
И надо мною, онемелою,
Вершат им ведомый обряд.
Коснутся плеч моих усталости –
За ними крылья в серебре.
Коснутся сердца темной алости
Покоем неба на заре.
Ах, пыль земли забыть умела я
И видеть только высоту,
Где раскрывались крылья белые,
Все на свету и на лету.
4. «От звезд норовя занавеситься…»
От звезд норовя занавеситься,
Под облачный спрятаться плат,
Заря загляделась на месяца
Бродячего краешек лат.
Хоронит за ближней осинкою
Свои пересветы венца,
Туманною кроет ширинкою
Несносную алость лица.
– Когда бы не копья те звездные,
Не те потайные ключи —
Послала за ним бы и поздно я
Косые, цветные лучи. –
Но жить ей впотай заповедано,
Небес на краю, под замком –
И латнику бледному вслед она
Махнет рукавом – ветерком.
5. «С неба шел, на землю падал…»
С неба шел, на землю падал
Летний дождик, частый, меткий,
И друг к дружке жались рядом
Две березки, две соседки:
– Не побило бы нас градом,
Не помяло бы нам ветки. –
И бежали старым садом
Две сестренки-малолетки,
И смотрели робким взглядом
Из жасминовой беседки:
– Ай, не трогай, дождь, не надо,
Мы же крошки, мы же детки. –
Дождь смеялся, на земь, на дом
Водяные метил сетки,
Дождь пролился водопадом
И сквозь солнце брызгал, редкий.
И равнялися нарядом
Две березки, две кокетки.
А сестренки были рады
Мокрой травке-разноцветке.
6. Нездешний
В путанице поворотов,
Разбегающихся дорожек –
Спрашиваю прохожих,
Изредка молвит кто-то,
Бросит на ходу: «не знаю»,
Торопко пробежит: «не здешний».
Это – цветопад вешний
По ветру облетает,
Бледные сквозные хлопья –
Белые лепестки черешни.
Это – мечта утешней
В матовом сне опия.
Это – моя Утопия
Оттепели поспешней.
Это ее, кромешней
Зыби, мути, топи, я
Про водами встречаю.
Вот это что — «не знаю»,
Вот это кто – «не здешний».
7. «Метнулась пугливой кошкой…»
Метнулась пугливой кошкой,
Зацепила скупые фортки,
Постучала галкой в окошко,
Растворила дверные створки,
Мигнула зайчиком в луже,
Расплескалась синей канавкой –
И дразнит: а последней стужи
Не боится первая травка!
Желтые
1. «И в тихой дали, в неба глуби…»
И в тихой дали, в неба глуби
Такая нежность и покой,
Как светлый кто-то белизной
Сквозь голубую мглу проступит –
И он всем полем нас полюбит,
Нам улыбнется всей рекой,
И отпускающей рукой
Нас примирит и приголубит.
Ах, это тот, кого на свет
Каким названьем ни уродуй –
Зови природой иль погодой –
Большой талант, большой поэт
Кончает осени сонет
Очаровательною кодой –
Под вечер дней, на склоне лет.
2. «Березка растет высоко…»
Березка растет высоко,
Ветки наклонив низко.
И до неба недалёко,
И от земли-то близко.
Ей сверху – лазурь и алость,
Снизу – тьма и прохлада.
И – слабость то или жалость,
А всему она рада:
Полоскам на белом платье,
То ли кружеву в косах,
Тому ль, что скоро лежать ей
На вечерних на росах.
Невольно, светло красуясь,
Ждет: придет он и взглянет –
Кто, жадно ею любуясь,
Насмерть ей сердце ранит.
3. «Бесцветный день – оторванный листок…»
Бесцветный день – оторванный листок
В расплывчатости тающих кристаллов.
А где-то дней ликующих исток
Горит зарей пылающих кораллов.
Пустых речей – бряцающих кимвалов –
Чужих людей томительный поток.
А где-то есть – единственный Качалов
И есть – о, есть – Ахматова и Блок.
Вся жизнь, вся жизнь – разорванные ткани,
Немой души расколотые грани,
Слепой мечты разбитая эмаль.
А где-то есть всё то, всё то, что снится,
Что никогда, нигде не повторится.
И, если есть – мне ничего не жаль.
4. «Кривыми улицами непролазных…»
Кривыми улицами непролазных
Идти до тайныя черты
И видеть в лицах безобразных
Лик непорочной красоты.
Внимать, как с веток листья вязу,
Хрустя, совьются и замрут –
И видеть в щелях черных пазух
Его весенний изумруд.
Всё, всё, что на земле ни сталось –
Таить, как некий вдовий сон:
Одежды темныя линялость
Сменить на пурпур и виссон.
И вот – дойдешь до той до грани,
Там остановишься и ждешь –
Когда же сущей правдой станет
Твоя пророческая ложь?
5. «Зашумели, зашуршали…»
Зашумели, зашуршали
Листья у крыльца –
Это платья побросали
Братья-месяца.
И бегут – под землю лестниц
Не замел бы снег.
Только самый крайний месяц
Замедляет бег:
Жалко листьев яркий пояс,
Поздних ягод-бус,
И кусает, беспокоясь.
Золотистый ус.
– А и мать-земля скупа шить,
Изорвешь – латай,
Сентябрем уйдешь под пажить
Оборотит в май.
И с тобою той весною,
Новым платьем чист,
Станет по пояс травою
Оброненный лист. –
6. «Вечерни солнца конченная треба…»
Вечерни солнца конченная треба.
Пути на запад облачные метки.
В чужом саду, в заброшенной беседке
Под вечер успокоиться и мне бы –
И видеть сквозь темнеющие ветки
Полоски еще розового неба.
Последний звон – на ивах, на вербах ли,
Куренье смол игольчатым кадилом.
Ах, на моем далеком юге, снилось,
Родные тополя сильнее пахли,
И я о севере грустила милом
Острее – там, в забытой белой сакле.
Как непохожи там и здесь природа,
Здесь – Антигона, там же — Клеопатра.
Но здесь я у подножия Алатра,
У темной грани светлого восхода,
Но ближе здесь небесного театра
И высь и даль украшенного свода.
Вечерняя прохлада нежить рада
Чужого сада тихую беседку.
Пора идти. Еще мгновенье взгляда —
И снимок спрятан в темную кассетку.
Но я его возьму, когда мне надо,
В моих стихов узорчатую сетку.
«Иерофант ли знаком знания…»
Иерофант ли знаком знания,
Иль слова магией поэт –
Равно напрасно ловят грани Я
Неуловимый тайносвет.
Равно искусства сети гибкие
И знанья шаткая ступень –
Не емлют тайны вечно зыбкия,
Чужого сердца светотень.
А там – чернавка, позабытая
У придорожного крыльца,
Глазами сказки видит скрытое
От мудреца и от певца.
Игра ли то слепого случая,
Закон ли вещей глубины,
Но все созвездия, созвучия –
В девичьи косы вплетены.
«Был вечер утру солнца равен…»
Был вечер утру солнца равен –
Пронизан светом каждый миг,
И в старой лавке старый раввин
Перебирал страницы книг.
«Находит Бог свои утраты
На дне морей, в песках пустынь,
И возмещает седьмикраты
Он оскорбителям святынь.
Но если мы падем на лица
Свои у страшных Божьих ног –
Он отомстит и примирится:
Не вечен гнев, но вечен Бог».
Лоскутьев темные отрепья,
Бумаги шелест, звонкий торг –
И строгих рук великолепье,
И глаз экстатика восторг.
А рядом – город: в шума лаве
Гудит мотор, звенит трамвай.
О, старый равви, мудрый равви,
Напрасных снов не вызывай.
Смерть поколенья – смерть и Бога.
Что новый род – иной кумир.
Но наша в вечности дорога.
Не вечен Бог, но вечен мир.
И будем век мы тщиться всуе
Сойти с дороги слепо той,
И ужасаясь, и любуясь
Мирскою буйной лепотой.
И нам у сонных побережий
Покоя смерти не вкусить,
Моляся Времени, о еже
Нам нашу вечность износить.
ВО ВЛАСТИ СЛОВ
И мед, и яд – слова очарования.
Кто знает их – премудр и тайновещ.
Всегда – о, да – прекраснее название,
Чем названное – чувство или вещь.
Безумный маг великого молчания
Заветную снимает пелену –
И сам тогда во власти волхвования,
У чар своих, у слов своих в плену.
И видит он сияние мечтания,
И молит он: – Прекрасное, ко мне! –
И слышит он: – не то, не там, не та, не я, –
И гнется он под тяжким знаком Не.
Очерчен круг. Дневной неволе – дань ее:
Условностей заученный словарь,
Бесценных книг дешевые издания,
Небесных тайн житейский календарь.
В страстную полночь страсти и страдания
Дано одно – смотреть и целовать.
А те слова – те страшные, названия –
На них темна заклятия печать.
«Есть слова – не от уст к устам…»
Есть слова – не от уст к устам, –
Ласковые, как небо летом,
Радостные нездешним светом,
Вспыхивающим только там.
И не знаем мы даже, где там
Есть слова от сердец к сердцам.
Есть слова – как кровь на клинке,
Жалящие отравным жалом,
Ранящие слепым кинжалом,
Острые – как стекло в песке,
Страшные – как бичи отсталым.
Есть слова – от тоски к тоске.
Ласковые – нам снятся сном,
Облачные – летят бесследно.
Яростные – навек, победно,
Резанным на меди письмом,
В памяти остаются бледной –
Выжженным на душе клеймом.
ЛИШНИЕ ОГНИ
Обессиленных рук перегиб уже не гибок –
От несметных пожатий, объятий кандалов.
И устали уста – от бесчисленных улыбок,
От раздельности слов, одинаковости слов.
Примелькались глазам лоскуточки имитаций –
Обветшалое вымыслом творчество само –
Световые эффекты небесных декораций,
Видовые картины земного кинемо.
Спят, остынув, сердца – и холодный сон глубок их,
И покоен их отдых от стольких поз и фраз,
От исканий, скитаний, страданий одиноких,
От трагических фарсов, от грима и гримас.
Притаились, притихли, замолкли и застыли –
В тишине, темноте, пустоте, навек одни.
Мировые метели в купели звездной пыли
Затушили неверные, лишние огни.
ЕВГЕНИЮ АРХИППОВУ
В тесной темнице заточнику не спится:
Ликов незримых немые голоса,
Плещет ли, блещет ли вещая зарница,
Ставит ли, правит ли Арго паруса.
Дышит, кто слышит, дыханием сирени,
Стебли колебля, колышутся цветы.
Мнятся ли, снятся ль блаженные колени
Пенорожденной, явленной Красоты.
Голос незвонкий, что волос тонкий, нитью
Льет неотлитно, не внять ему нельзя:
Пленный и тленный, к великому разлитью
Млечного вечно пути твоя стезя.
Ржавых затворов заплаканная зелень,
Плесень в узорах – претворены, смотри:
В злато и жемчуг заоблачных молелень,
В ладан и смирну кумирни «Там – внутри».
Дремлет, не внемлет, объемлет – не приемлет
Звука в молчаньи и знака в темноте.
Пленником семь лет – и будет им он семь лет,
Майской и райской не верящий мечте.
«Замаскированных и ряженых…»
Замаскированных и ряженых
Несвязный круг, неровный шаг.
И не узнать, кем строй налажен их,
И кто там друг, и кто нам враг.
Случайно скованными парами
Обручены-обречены,
Своими чарами-кошмарами
С чужими снами сплетены.
И редко, редко, на мгновение –
Ни с кем не слитое звено –
Мелькнет непризнанного гения
Неузнанное домино.
И реже, реже, неприметная,
Никем не принятая вновь,
Неутолимо безответная.
Пройдет Единая Любовь.
И вскрик, и взгляд, бесцельно брошенный,
Оплачет призрачную даль –
Теней немилых круг непрошеный,
Круженья лишнего спираль.
КИТАЮ-ГОРОДУ НА ЗАБОРОЛЕ
1. Купола
Кремлевские, церковные, святые,
Литые, золотые купола.
Архангельские головы седые,
Ивановские царь-колокола.
Успенские истертые ступени –
Столетиями кованный узор,
И Чудовские сводчатые сени
И маковок Апостольских шатер.
А верхний Спас – за золотой решетной,
Спас – на бору и Спас – что на крови, –
Он ждет, Он ждет, веков считая четки,
И Он сойдет – лишь только позови.
А те, чей сон под куполами, в медных
И каменных покоях сберегли –
Заступники обиженных и бедных,
Печальники московский земли,
Вы слышите? Ударят у Предтечи,
Примкнут Борис и Глеб из-за угла,
Подхватят-переймут в Замоскворечьи,
В Кремле пойдут во все колокола.
Ответят у Большого Вознесенья,
Подслушают у Саввы на дворе,
Зажгутся потускневшие каменья
На выцветшем Страстном монастыре.
Кричат во Успеньи – на Могильцах
Полиелейный, благовестный звон.
Вы видите? – на папертях, на крыльцах
Стоят и ждут знамений у знамен.
От Красных, от Никитских, от Арбатских,
От Сретенских, Пречистенских ворот,
Со всех застав, со всех дорог посадских
Рекой идет – разливом рек – народ.
Святительские, княжеские тени,
Вы снимете ли смертный свой убор?
Покинете ль, в неслыханном служеньи,
Свой вечный, свой монашеский затвор?
Час наступил – всем племенем и родом
Во гнев иль в радость Господа войти.
Идете ли вы с нами крестным ходом
По страшному, по крестному пути?
2. Трамваи
Московские трамвайные билетики,
Гадания и рифмы с вами связаны,
Хотя вас нет в теории эстетики,
И ни в одной вы книге не показаны.
Билетики московские трамвайные,
Вы – разные, вы – красные и синие,
Вы пропуск на пути необычайные,
На тайные космические линии.
Трамвайные билетики московские,
Безвестного немые выполнители,
Вы маните ли к прелести бесовския,
Ведете ли вы к мирныя обители –
Я верю вам, чудес приметы явные,
Печального смешные этикетики,
Я рада вам, служители уставные,
Московские трамвайные билетики.
3. Лавки
Ярус за ярусом – витрины,
Лавки, прилавки без конца.
С площади с Красной – магазины
Вплоть до Садового кольца.
Жадные, алчущие пасти –
Грузные Верхние ряды,
Стекла граненые запястий –
Встречной пассажей череды,
Выставка Мюр-и-Мерилиза,
Выгиб Кузнецкого моста.
Вся, от панели до карниза –
Бьющая злая пестрота.
Ловят на модную уловку
Лямин, Ралле и Фаберже.
Душу бы, душу за обновку –
Тело-то продано уже.
Мимо, пройдя Охотным рядом,
Мимо кричащих площадей,
Выйдем постенным длинным садом
Дальше от лавок и людей.
Узкими войдя воротами,
Низко поклонимся ему –
Веющему вещими снами,
Крестовенчанному холму.
Там, только там, где не торгуют,
Станем под стрельчатым окном –
Града небесного взыскуя,
Тихо тоскуя о земном.
Станем под белой колокольней,
Взглянем на красный монастырь –
И отойдем от жизни дольней
В горний кремлевский Свят-пустырь.
4. Кафе
Узкие лазейки между столиками,
Белая эстрада со скрипицами.
Лица – незначительными ноликами,
Яркими – иные – небылицами.
По аллее ребятишки роликами,
С боннами ли, тонными девицами.
Стук фаянса, тронутого ножичками.
«Истина одна, с максималистами». –
Звон стекла под тоненькими ложечками.
– «Взглянешь, и луга стоят цветистыми». –
Всплески птиц, летающих за крошечками,
Облака – сребристыми батистами.
Жизнь, о жизнь – затейница и сказочница,
Жизнь, во всем великая и малая,
Ты – свои меняющая разом лица,
Очевидная и небывалая –
Всё в тебе люблю, что только глазу мнится,
Всё приму, как счастье запоздалое.
ДНИ ГНЕВА, ДНИ СКОРБИ
I. «Небо – свидетелем и порукою…»
Небо – свидетелем и порукою
Святости света – едино, цело.
Рвутся гранаты, сослепу стукаясь
В камень и в стену, в камень и в тело,
В нежное, хрупкое живое тело.
Стенкой иду – контора ли, лавка ли –
Накрепко заперта глухой ставней,
Наискось – белой доской недавней.
Две собачонки близко затявкали
Тут, за решеткою – нет листа в ней.
Две собачонки – они всегдашние.
Наше обычное и вчерашнее
Кажется нынче – с другой планеты.
Может быть, здесь вот — самое страшное,
Самое верное во всем этом.
Как завтра мне с человеком встретиться?
Взглянем в глаза — в них разрывов дымы.
Руки протянем – ими могли мы…
Если забудем — небо осветится,
Небо нам станет свидетель зримый.
II. «Устала слушать, устала…»
Устала слушать, устала
Снарядов надрывный стук.
Неужели было мало
На свете и ран, и мук?
Кого-то девушка ищет,
Идет за ним наугад –
А в уши жуткое свищет,
А рядом рвется снаряд.
Смотрю ей вслед, провожаю.
Иди. Все равны пути.
Пошла бы и я – не знаю,
Куда и за кем пойти.
Стоять поодаль прицела,
Выглядывать из-за угла –
О, лучше той, под обстрелом,
О, легче той, что ушла.
III. «Москва моя, Москва моя, горящая…»
Москва моя, Москва моя, горящая
Полуночными заревами дикими,
Воистину смятенно предстоящая
Сокрытому за огненными ликами –
Чем тучу отведешь грозоочитую?
Какою правдой перед ней оправишься?
Чем ризу убелишь ты неомытую,
Когда по жизни, в малый час, преставишься?
Полмира смертью заново чеканилось,
Писалась кровью славы повесть трудная –
Чужим богам служила ты и кланялась,
Москва моя преславная, пречудная.
Земля твоя на части разрывалася,
Палимая, зоримая, распятая –
Ты на помин ее расторговалася,
Москва моя, Москва моя богатая.
Твоих детей тела лежат неубраны.
На суд, на суд с ней, мертвые, восстанете!
Она считала стали той зазубрины,
Она смотрела, страшные ли раны те.
Ей, Господи, суди нас не по истине
И не по делу нашему повинному –
По милости суди – не нашей, инственней,
Иначе не спастися ни единому.
Оставь Москве – ей свой позор избыти ли? –
Не для ради красы ее великия,
А для ради погоста и обители,
И древности, и святости толикия,
Для малых сих – не сделай гнева меру им,
Но чашу милосердия бездонною –
Для тех, для трех ли праведников – веруем,
Что на Москве они, ей обороною.
IV. «Снег снисходительный и добрый…»
Снег снисходительный и добрый,
Повязкой чистою облек он
Балконов сломанные ребра,
Глазницы выбитые окон.
Нисшел холодной благостыней
На обожженные карнизы,
На – славы купола доныне
В грязи разметанные – ризы.
О, эти жалкие увечья
И эти горестные раны –
Несчетнолики зла предтечи
И звенья зла несметногранны.
Прошли – проклятие и ужас,
Остались – ужас и проклятье.
Окрест земли – туга и стужа
Сплелися в смертное объятье.
О, больше снега, больше снега —
Пускай укроют нас сугробы
От угрожающего неба
В неразмыкаемые гробы.
V. «Пробоина – в Успенском соборе…»
Пробоина – в Успенском соборе,
Пробоина – в Московском Кремле.
Пробоина – кромешное горе –
Пробоина – в сраженной земле.
Пробоина – раздор на раздоре –
Пробоина – течь на корабле.
Пробоина – погромное море –
Пробоина – огромно во мгле.
Пробоина – брошенные домы –
Пробоина – братская могила –
Пробоина – сдвиг земной оси.
Пробоина – где мы в ней и что мы?
Пробоина – бездна поглотила –
Пробоина – нет всея Руси !