На земных дорогах
Не сберечь души.
И. Эренбург
МОЙ РОМАН
1. В разлуке
Млечной лестницей с неба крыши,
Тусклой прорезью на окне
Он прокрадывается – пишет
Мне письмо лучом на стене:
– Дорогая, здесь не томись ты,
Не томи и меня с собой,
Приходи в мой сад золотистый,
Приходи в мой дом голубой.
В темной склянице путь-дорога.
Выпей, странница, всё до дна. –
– Погоди, погоди немного,
Лягу замертво я пьяна. –
2. У себя дома
Днем на улице, улице проезжей
Люди толкутся, спешат,
Солнце за тучами за низкими чуть брезжит,
Листья сухие суетливо шуршат.
Дум обрывки – разлаженные свадьбы –
За угол, наискось, вкрай –
Ах, поскорее бы, успеть бы, добежать бы
В лавку из лавки, с трамвая на трамвай.
Вот я и дома. Истому облегчая,
Ноша спадает с плеча.
Друг усмехается приветно мне, встречая,
Молвит заботливо, притворно ворча:
– Где ты так долго была, пропадала?
С кем завилась допоздна?
– Друг, не брани меня, озябла я, устала,
Улица чужая темна, холодна. –
Друг покачнется, на свет развеселится,
Струйками слов зазвенит:
– Милая сестрица, притихшая певица,
Ближе пойди ко мне, теснее прильни.
Мы под лампадку вместе на кроватку
Ляжем с тобою вдвоем,
Крепко обнимемся, поцелуемся сладко,
Крепко и сладко мы надолго уснем –
Зыбко, струйно колеблем и волнуем,
Клонится, никнет ко мне.
Ах, как он манит захлебным поцелуем
Там – на стеклянном, на прозрачном, на дне.
3. Друг ревнует
Друг мой на меня рассердился,
Изобиделся, прогневался –
Сам темнее ночи сделался,
Мутными попреками разлился:
– Ты на белый день загляделась.
На погожий ты позарилась,
С не ношенным горем сладилась,
Ты с печалью не повитым спелась. —
Тише водицы, ниже травки
Не вымолвлю впоперечь ему –
Друга ль сменять вековечного
На утехи мне да на забавки?
Мне и свет за потемки станет,
Радость за беду покажется,
Если друг один уляжется,
Холодком меня к себе не взманит.
4. Счастливое окончание
Тише и глуше ночь,
Крепче и глубже сон.
Памяти не морочь,
Струйный стеклянный звон.
Пагубно не пророчь
Свадьбы иль похорон.
– Рок мечет – зернь кинь –
Гранью в грань двинь – лей –
Чет-нечет – смерть вынь –
Лед-огонь тронь — смей –
Глянь в очи – в ночь хлынь –
Мед-полынь – сгинь – пей. –
Жажду, утешный друг,
Влаги твоей давно.
Мерно-неспешный друг,
Лягу к тебе на дно.
Верный мой, грешный друг,
Благо с тобой, темно.
ОНА ПРИТВОРИЛАСЬ ЛЮБЯЩЕЙ
I. «Любови плен...»
Ну да, ну да – и сколько бы ни твердила
Я, что одна, и что я вольна,
Что позабыла я, и что я немилая,
Что мне не больно, и что я довольна, –
А зов и взгляд – и за сердце мертвой хваткой
Возьмет тоска – всё та же рука.
В ней – без остатка, и за ней без оглядки я,
И вся разлука – верности порука.
Из ночи в ночь – острее приступы боли,
День изо дня слов игрой звеня.
И поневоле отчетливы всё более
В созвучий смене – кандалов созвенья.
II. Неузнанная
Ты так искал – и по сердцу, и по миру,
Ее, твою единственную, ту –
И не узнал скользнувшую без номеру,
Без ярлычка, безвестную мечту.
Придавленный словами – теми, этими,
Где вековая скука залегла –
Ты любовался легкими соцветьями
За хрупкой гранью тонкого стекла.
А это я цвела.
И со страницы пыльных книг, где, сеткою
Закинута, чужая мысль суха –
Смеялась я причудливой виньеткою,
Изысканной цитатою стиха.
Замученный безвыходностью внутренней,
Ты задыхался, выжженный дотла –
И вдруг, и вдруг дышал прохладой утренней,
Не зная сам, куда исчезла мгла.
А это я прошла.
Ты пел «о ней» терцинами ли твердыми
Иль ямбами зыбучими – о ней,
Чурляниса спектральными аккордами,
И Скрябина дискордами теней.
А не узнал, что радуга созвучия,
И гамма цвета, и душа тепла,
И всё, где жизнь – цветная и певучая,
Красивая и грустная текла.
Что это я была.
Вот ты вдвоем. В ней и в тебе незримо – я,
Жар ваших губ и холод ваших рук.
Вот ты один – и еле ощутима я
Тобой, как твоего же сердца стук.
Но ты не знаешь – не сниму зарока я –
Что это я, в другой, тебе мила.
Не знает солнце, в небе одинокое,
Что ночь его — всем небом обняла.
Что это – ночь светла.
III. Птичьи лапки
Мы с вами шли по уклонной набережной,
И синело небо, и шумела река.
Вы ко мне наклонялись, подчеркнуто бережно,
Вспоминались далекие берега Терека.
А теперь – одна, у окна, пологую
Крышу разглядываю, пригнувшую дом,
Птичьих лапок-царапок по снежному пологу
Узор неразборчивый, перепутанным рядом.
Снег весной растает – и следов не станет
Нежных тоненьких лапок. Разбегутся – чьи?
Только в памяти цепкой наша встреча выстанет
Суеверным узором – на снегу лапки птичьи.
ОНА ПРИТВОРИЛАСЬ НАБОЖНОЙ
– Хотите чаю? Горек жизни плен,
Но нищета – смирения залог. –
Ведь если я не преклоню колен –
Так потому, что я всегда у ног.
– Да, виден мастер даже в пустяке,
И мерка для него – хороший вкус. –
Ведь если я не подойду к руке –
Так потому, что я всегда молюсь.
Но вслух? ведь если я живая всё ж –
Так потому, что потаен мой крест.
– Стихи? но все-таки, ведь это ложь.
– Талант? в конце концов, ведь это жест. –
ОНА ПРИТВОРИЛАСЬ ПОЭТОМ (Рождение кометы)
То вверх, то вниз – на взлетах или срывах
Извилистого вольного стиха.
И змейкой – вбок, в уклончивых извивах,
Улиткой – впрямь, на сочне лопуха.
И засмеяться: как легко и ловко!
И заворчать: какая чепуха!
Но мне милей тугая рифмоловка
Размеренных ямбических теснин,
Где мудрена увертка и сноровка.
Мне мил чертеж расчисленных терцин:
Два катета скосит гипотенуза,
Мужские рифмы – женской рифмы клин.
Напор воды сильней всего – у шлюза,
И прихотям свободного пера
Покорней всех классическая муза.
Напомни мне, античная сестра,
В подсчете слов скупа неумолимо,
В подборе слов избыточно щедра –
Что видела я, вправду или мнимо,
По обе стороны добра и зла,
Смеясь над тем, что мной сугубо чтимо,
Идя сквозь всё, как нитка без узла,
Не удержима никакою тканью,
Вольна и до упаду весела.
Почтим сперва тройных созвучий данью,
Оконченных на ять или на е,
Всех тех, кто вторил нашему молчанью.
Все – либо в бархате и шелке, либо
В подобранной набойки пестроте.
Кто с нами был и ниш, и наг – спасибо.
А те, кто нас оставил втуне – те.
Кто мимо шел, не замечая, ли же
Не нисходя к звенящей немоте –
Они еще дороже нам и ближе,
Тем ярче светят нашей темноте
В небесном, скажем набожно, престиже.
Нам – предстоять в погибельной черте,
Хотя в Москве, в Анапе, иль в Париже,
Но – в благости очередном хвосте –
У лика приснопесенного, иже
Достойно есть прославить не на три,
А на шесть рифм, одна другой не ниже.
О, голоса, затихшие внутри,
В никем не обитаемых покоях,
Покинутой земли сазандари,
В чужой стране послушает – о, кто их?
В часовне, где давно ни служб, ни треб,
Кто ненапетый разогнет октоих?
Наш, муза, жребий грустен и нелеп:
Не мучит он, а только так, корежит –
Не лезет ни в Элизий, ни в Эреб,
А – полудьяволит и полубожит.
Ведь судят нас – а по чужой вине,
И даже не карают, только ёжат.
И жаловаться не на что, зане
Нас не казнят, а так, не замечают.
Вся суть – вот это маленькое не:
Не видят, не хотят, не отвечают,
Не то, не так, не надобно, не тут.
И каждым не как что-то отнимают.
Но – отнимают тем, что не дают.
Кто ближний наш? кто не прошедший мимо?
Левит, купец – все мимо нас идут.
Что ж, было трудно, стало выносимо,
Еще немного – станет всё равно.
Уже теперь – едва соединимо
С другими в цепь отпавшее звено.
Уже теперь – почти воспоминанье
Что было так недавно – и давно.
Ты помнишь, муза, первое свиданье?
Как нас позвали в поздний темный час,
Как я тогда – без слова и дыханья –
В лицо Судьбе взглянула в первый раз?
Был страшен, помню, ясный лик – прозрачен
И беспощаден холод светлых глаз.
Ты назвала: Кассандра – и означен
Был весь мой путь: любовь, безумье, смерть
И вещий дар, высок – и неудачен.
Безвидный, круговой, бесшумный смерч.
Ослепла я, но не упала стоном
И бросила, как рифму, смерти – смех.
Да, я была любима Аполлоном.
Да, я живу в плену, в чужой земле.
Да, мне не верят – снов и песен звонам.
Да, я иду на смерть, к моей петле.
Но я на всё отвечу звучным смехом
И, подходя к последней вечной мгле,
Я улыбнусь чужих минут утехам
И, наконец услышав: падай, вниз, –
Отвечу: рада — смелым вольным эхом –
И я шутя возьму свой первый приз.
До тех же пор – побудь со мной, подруга,
Моих юродств перенося каприз.
Лишь ты одна умеешь дать негрубо
Не по руке тяжелое весло
Невольничьего песенного струга.
С тобой одной свободно и светло.
Когда все спят, и стражи ночи крайней
Уже дробится синее стекло –
Не спи в саду, побудь со мной и дай мне
Не позабыть, увидя факела,
О знаменье, о лике и о тайне.
Ты знаешь – всё мое судьба взяла:
Где мать, сестра? где все, кто был мне дорог?
Где отчий дом? ни друга, ни угла.
Чужой, красивый, равнодушный город,
Чужая радость и чужая грусть.
И каждый мне никто – ни друг, ни ворог,
И длится жизни скучная изусть.
И, дней чужих рассеянная гостья,
Всему, что есть, шепчу я тихо: пусть.
Но станет ночь – и всех созвездий гроздья,
Созрев, нальются пламенем – во мне.
Ночь от ночи, от звездной кости – кость я.
От синей крови ночи кровь во мне.
От тишины полуночныя — сердце,
От ветра ночи – песни плач во мне.
И сны мои – от лунного ущербца.
И как мне знать, сознанье отженя,
Что пробил час, и – перебиты берца,
Что нет меня, что нет во мне меня?
И я, вскружась, лечу, несусь безгромно
Над бездною поющего огня –
Сквозь глубь и ширь пучины окоемной,
Ввысь, Млечному Пути наперерез,
Напереём Бездонности потемней,
В даль, в пустоту, где след всего – исчез,
Где потерялась времени примета,
Вся – вихрь, и взлет, и взмах, и срыв, и срез –
Вся задрожав от сдавленного света.
Вся изойдя беззвучным воплем: на! –
Слепая, исступленная комета.
Но кто я, кто? себе самой темна,
Я – как любовь – безумна и бесцельна,
Но нет, любовь, как день, близка, ясна,
А я – как ночь, темна и запредельна.
Я – ненависть? Как ненависть, слепа,
Как ненависть, одна и нераздельна.
Но ненависть, как явь, долга, скупа,
А я как – как сон – дающая, мгновенна,
И я непостижима, как судьба.
О, кто же, кто я? вечная измена?
Я – мудрости безумье? смерти весть?
И дольний гул: мимолетя из плена,
Свободна ты, расплавленная песнь.
НЕСОВПАДЕНИЯ
Пойдем на те извилины уклончивые,
Где так прозрачны ткани темноты –
Истачивать, настойчиво истончивая,
До острия, все грани, все черты.
Пойдем со мной, упрямая, застенчивая,
Расшатывать последнюю ступень.
Ведь ты, как я – всё та же, хоть изменчивая,
Твоей тоски моя улыбка тень.
Ведь ты, как я, давно умеешь опытными
Словами тешить плачущих детей
И отвечать насмешками безропотными
Своей, давно не верящей, мечте.
Утешены удобными скамеечками:
«Согласие», «сочувствие», «свое»,
Давай измерим точными линеечками
Твое – мое, похожее житье.
Дай сосчитаем, сколько раз свершениями
Морочила нас поздними судьба,
И сколько раз она несовпадениями
Губительна была нам и люба.
И сколько раз поминками мы праздновали
Всё, что сбылось – да не тогда, не тут –
Все те звонки, которые опаздывали,
К нам на одну из маленьких минут.
Ты помнишь, да? кривыми переулочными
Навстречу нам «единственный» идет,
Задержат, нас, его ли – ну хоть булочными –
И угол две дороги не сведет.
Ты знаешь, да? душой и сердцем ранеными
Припасть к чужим – о, навсегда – рукам,
Слезами Сони, письмами Татьяниными –
И услыхать: – не холодно ли вам?
Ты любишь, да? все маски обаятельности.
Все ласки, все приманки показать –
И вспыхнувшей, и дрогнувшей признательности:
– Не стоит благодарности, – сказать.
Ты можешь, да? касания космические
Увидеть в повседневном, есть за нет –
И обратить в качания комические
(Одной лишь буквы разница) завет.
Ты хочешь, да? улыбкой – ох, усталенькою –
Земное всё, чужое всё вдохнуть,
И веточкою высохшею, маленькою
К родимой Смерти, наконец, прильнуть.
Она придет. Но ты ее не лесенками,
А крыльями свободными лови.
До тех же пор – давай играться песенками
О святости, о правде, о любви.
«Плачущая ль проталина…»
Плачущая ль проталина,
Поющая ли душа.
По-старому жизнь печальна,
По-новому хороша.
Луч в водяных излучинах,
Блестящий и мокрый весь.
Таимое Нет – созвучно
Хвалой открытому Есть.
С жалостью иль разгневанно
К своим отошли мои.
Со мной – вот зовет напевно,
При мне – разве те ручьи.
Щепки – обломки гордых мачт
Моих, давно, кораблей.
Как внятно поет и плачет
Тот, маленький – водолей.
«Зову своих – но путь оснежен их…»
Зову своих – но путь оснежен их,
А мой высок и крут порог.
Ах, в мире нет путей неезженых,
Никем не топтанных дорог.
Придите, прошеные, званые,
Мой весел пир, мой краток час.
Придите, брошенные, странные,
Я у порога встречу вас.
Жар-птичьим внемля звучным щебетам,
Усыплены в прозрачной мгле,
Вы позабудете о небе – там,
Где хорошо и на земле.
Я у окна стою, обрезжена
Лучом ущербного серпа.
Ко мне дорога не проезжена
И не протоптана тропа.
ПОМИНАЛЬНАЯ СУББОТА
А вдруг – о нас боятся позабыть,
Нас помянуть – покойников забота?
Родительская наша здесь суббота
Там – детская суббота, может быть.
И мы для них – давным-давно мертвы,
Хоть нас они сегодня поминают,
И на небесных папертях читают
Плачевные синодики живых.
От нас ли к ним, от них ли к нам – призыв,
Двойного поминанья шепот встречный.
И вечной памяти, и жизни вечной
Для мертвых просят мертвые – забыв.
16.XI.16.
Свет ее – не видели,
Любовь ее – обидели,
Кто менее, кто более,
Кто волей, кто неволею.
Смерть, закрыв ей оченьки,
Открыла нам – источники
Соленые да горькие,
Что воды моря столькие.
Здесь была – и нет ее.
И жалуясь, и сетуя,
Цветы несем ей пышные,
Да поздние, да лишние.
Встань, вернись, родимая,
Верни невозвратимое,
Побудь минутку малую.
– Не встану я. Устала я.
«Прогулки вечерней обычность люблю же я…»
Прогулки вечерней обычность люблю же я.
Знакомое всё-то, всё мое окрест.
Романовки старой шляпа неуклюжая,
Отворен настежь приземистый подъезд.
Сейчас из темного – светлая, победная,
Красивая выйдет, стройная сестра.
Руки что крылья: «усталая ты, бедная».
Голос что арфа: «пойдем со мной, пора».
Пойдем бульваром, Воздвиженкой иль Знаменкой –
Туда, где закатны купола Кремля.
На площади широкой, пустынной станем той –
«Небо всё в алмазах» увидит земля.
Далеко на юге насыпь придорожная,
Давным-давно спит красивая сестра.
Брожу переулками настороженно я –
Не Сегодня, так Завтра – вернет Вчера.
«В кресле старенькая сводит…»
В кресле старенькая сводит
Нескончаемый пасьянс.
Вечер медленный уводит
В полусон и полутранс.
Я берусь верблюжьей шерстью
Пуховой платок чинить.
За отверстием отверстье
Равномерно кроет нить.
Кто-то третий с нами в стансах,
Чья-то путает рука
Карты верные пасьянса,
Петли ровные платка.
Вот в часы уйдет, за дверцей
Там зацепит колесо —
Вмиг собьется с такта сердце,
Скучный стук следя часов.
Знаю я твое значенье,
Мой вечерний частый гость,
Твоего прикосновенья
Полу-нежность, полу-злость.
Ты ворчишь: бросай, довольно,
Будет старое чинить –
И надорвана безбольно
Жизни путаная нить.
Вверх иголку, вниз иголку.
Затянула – и пора,
И скорее, втихомолку,
В щель меж Нынче и Вчера.
СОН ТРОИМ ПРИСНИВШИЙСЯ
1. «Изменившие, верьте – не верьте…»
Изменившие, верьте – не верьте,
А изменой любви не разбить.
Раз любившим – до самой до смерти,
Разлюбивши, нельзя разлюбить.
Что там годы разлуки и скуки,
Что там всякие против и за –
Если трогают эти же руки,
Если смотрят всё те же глаза.
Мимо смерти пройдут без утраты.
Но задушит немая тоска –
Папиросы дымком беловатым,
Уголком надушенным платка.
Охладевшие дрогнут и плачут,
Из блаженных торопятся стран.
Если памяти злая игла — чуть
Тронет метку залеченных ран.
2. Зайчик на стене
Его любви, ревнивой и стоокой,
Я не хочу – царя или раба.
Его души, и нежной и жестокой,
Я не возьму – не моего герба.
Но я приму – неласковой улыбкой –
Его тоску по ласковой по мне.
Но я хочу своею тенью зыбкой
Его дразнить, как зайчик на стене.
Слепить глаза скользящею игрою,
Что ближе – ярче, далее – слабей.
А надоест – я зеркальце закрою
И дам ему: играй или разбей.
3. «Мягка подушка белая…»
Мягка подушка белая,
Легко ему лежать.
Присела я, несмелая,
На узкую кровать.
Прозрачна сетка синяя
У тонкого виска.
Безжизненнее инея
Холодная рука.
Лежи, лежи, недвижимый,
Обещанный судьбе.
Чем тише мы, тем ближе мы
К другому и к себе.
Что плачешь, мальчик маленький?
Закрой глаза свои –
Со снеговой проталинки
Плывущие струи.
Над раною сердечною
Сдвинь рук иероглиф –
И встреть улыбкой вечною
Последний свой отлив.
4. «Сломана, отброшена и смята…»
Сломана, отброшена и смята
Чья-то – чья? душа или мечта.
Он не тот, она не та – а я-то?
Кажется, и я уже не та.
Был прелестен танец трех пылинок
В дымном нимбе палевых ночей –
Ропот лунных, струнных паутинок,
Сон троим приснившийся – но чей?
Жаль – кому? мы и не мы, и немы.
Жаль – чего? печали даль ясна –
Разве мне – неконченой поэмы,
Только мне – несбывшегося сна.
5. «Мы – дамы Грустной Маски…»
Мы – дамы Грустной Маски,
Мы – рыцари Тоски –
Мы просим только сказки,
От счастья далеки.
Что в жизни старой нише
Нас пылью занесло –
Сметет Летучей Мыши
Бесшумное крыло.
Боль сердца глуше, тише,
Воздушней ломкий шаг –
Следя Летучей Мыши
Мелькающий зигзаг.
И в юности окраске
Сухие лепестки –
Мы, дамы Грустной Маски,
Мы, рыцари Тоски.
СЛОМАННЫЙ ОРГАНЧИК
1. «Вот только это и было…»
Вот только это и было –
Полоска света под дверью.
Гляжу и глазам не верю
Сама же я дверь закрыла.
За дверью – тайное имя,
Мое бессонное горе.
Ему я молюсь в затворе,
Ему я служу во схиме.
К холодному изголовью
Прижмусь – одно остается.
Должно быть, это зовется
В романах – вечной любовью.
Прости моему неверью.
Я чуда ждала — свершилось.
Ведь было же это, было –
Светившееся за дверью.
2. Мой город
Трамваев грохот и скрежет,
Горячий мягкий асфальт.
Навязчиво ухо режет
Газетчика звонкий альт.
От двери к двери – любезный,
Вполне корректный отказ.
– Мы можем быть вам полезны,
Но – кто-нибудь знает вас? –
Меня не знает никто там.
О, сердце людей – базальт.
И дальше, к новым воротам,
И снова трамвай, асфальт.
Но этот жестокий город
Такой красивый и свой,
Что каждый мне камень дорог
В пыли его мостовой.
С моста – Далекого Вида
Легла золотая мгла.
И тонет в реке обида,
Уходит боль в купола.
Кто любит, тот не осудит,
Кремнистый не бросит путь.
Мой город милостив будет
К другому кому-нибудь.
3. «Сразу сегодня дождь не выльется…»
Сразу сегодня дождь не выльется,
Тучи обида не уляжется,
Горестная стихнет, прихилится –
Заново проливнями скажется.
Жалуется громом на боль она,
Реки уносят гневный плач ее.
Только земля и удоволена –
Сонная, пыльная, горячая,
Жадная радуется – сушь ее
Смыта обиженною тучею.
Милая, стоны мои слушая,
Хвалит размеры и созвучия.
4. «Опять открылись дождевые лейки…»
Опять открылись дождевые лейки,
А я без зонтика и без приюта.
Пойду хоть на бульварные скамейки,
Под ветками не так меня зальют-то.
Что ни скамейка, то и блузка в строчку.
Придвинусь я к полоске или клетке –
Все порознь разместились, в одиночку,
Никто не рад непрошеной соседке.
Все смотрят недоверчиво и строго
Из-под полей надвинутых, укромных.
Я и не знала, что в Москве так много
Влюбленных под дождем – или бездомных.
5. Чаша мук
На подушках на пуховых
Нет угла для сна.
Жарче маков, роз пунцовых
Складки полотна.
Руки в кольцах, как в оковах,
Протяну – стена.
Душный сушит, душит, давит,
Тушит пламя свеч,
То приникнет, то оставит,
Но ни встать, ни лечь –
Прямо в сердце, в сердце правит
Свой палящий меч.
Ты даешь – до капли пью я –
Чаша мук пуста.
Дай отравную, лихую –
Заградить уста,
И – в прохладу смольной туи
Росного куста.
6. Июньская метель
Не насмотреться мне, не наглядеться
На эту прядь волос, на этот рот.
– Уже уходите? (Куда мне деться?
Как оставаться мне? сейчас уйдет.)
Метелью летнею – июньским чудом –
Снежинки тополя заносят вас.
Кому же я зажечь свою свечу дам?
Она тебе горит последний час.
– Вернитесь, дальний мой. (Коснуться еле
Твоих, не знающих пощады, рук.)
Снежинки летние смели в метели
И двери запертой, и сердца стук.
Седыми вихрями в поющем круге,
Огнями белыми опалена,
Пушинка малая горячей вьюги
На рукаве его унесена.
7. Из больницы – домой
Из больницы – скорей домой.
Хорошо меня дома встретят –
Угостят, поздравят, приветят.
И не царский то день – да мой.
Я живая, с вами, я здесь,
И дышу – пою и любуюсь.
Выбирайте песню любую –
С песней мир отдается весь.
Верно, я зашла не туда.
Где цветы, улыбки и ласки?
Ах, не лица – мертвые маски,
Не слова – иголочки льда.
Напоили — солью с водой,
Накормили – да горьким хлебом.
А светло так под синим небом,
А темно, темно под землей.
8. К себе домой
Конец моим прогулкам,
День кончить надо мой –
И Мертвым переулком
Идти к себе домой.
Шаги по плитам гулки,
Ночная тьма нема –
И в Мертвом переулке
Все заперты дома.
Замки пустых шкатулок,
С потерянным ключом –
Ах, Мертвый переулок
Ведет ко мне, в мой дом.
Ошибкам и охулкам.
Всему конец, всему –
За Мертвым переулком,
У Смерти на дому.
А.Н. ЧЕБОТАРЕВСКОЙ
Дай руку, дай, я погадаю,
Дай непутем поворожу,
Всю правду-выдумку узнаю,
Неправду-истину скажу.
Смотри, идет прямой и строгой
Твоя судьба через ладонь:
Земная ровная дорога,
Подземный трепет и огонь.
Ах, и тебя звезда чужая
К твоей погибели вела,
И ты без торга, не считая,
За песни душу отдала.
Смотри, любовью Аполлона
На жертву ты обречена.
И ты сойти в земное лоно
Кассандрой пленною должна.
Да что там греческие сказки,
Когда здесь русская судьба,
Когда нас корчит в лютой тряске
Лихая порча-ворожба,
Когда мы ведовским напевом
Снимаем нашепт вражьих чар
И отвечаем белым гневом
Иль вольным смехом на удар.
Ой, вспыхнут на тропах опасных
Блуждающие огоньки –
Как повстречаются две властных,
Две одинаковых руки.
Дай руку, дай – не на прощанье
И не на счастия обман,
А как бродяге подаянье –
Подай на долю, на талан.
«Прошли мои именины…»
Прошли мои именины,
Прошли так бесцветно, снуло.
На запад солнце плеснуло
Последний свой кубок винный.
Ах, вот где мой праздник ярок,
Вот кто его правит – солнце.
Бросает в мое оконце
Один за другим подарок.
На голову – диадему,
На палец мне золот перстень,
На сердце – золото песни,
Вечерней зари поэму.
Спасибо, солнце! Бегу я,
От душных стен и каморок,
Вослед тебе, на пригорок,
Где ты еще ждешь, ликуя.
И там, вся в блеске и свете,
Стою, любимая солнца –
Плету его волоконца
В стихов золотые сети.
Скорей записать – в мой домик.
А дома – в сумерок чарах
Белеет новый подарок –
Стихов невиденный томик.
И почерк ясный поэта –
Его самого! Ах, да, ведь
То солнце меня поздравить
Спускалось, переодето.
СПРЯТАЛОСЬ
1. «Бледным майским вечером, одна, незамечена…»
Бледным майским вечером, одна, незамечена,
Под ветками редкими Страстного бульвара,
В памяти перебирала прошлое – вечное –
Выцветшие закладки альбома старого.
Незнакомый голос: – Который час? – спросил меня.
Я ответила: – Час нашей радостной встречи. –
Так дальние – близкие, так чужие – милые
Друг друга нашли мы, бледным майским вечером.
И всё сказали мы, торопливо и ласково,
Что так долго, так горько таили, помнили.
И на миг были вместе, и миг были счастливы,
Прежде чем разойтись, бродяги бездомные.
А смешнее смешного и жалостней жалостного,
Что это могло быть – и не было, спряталось, –
Что он только спросил: – Который час, пожалуйста? –
Я ответила только: – Четверть девятого. —
2. «Мраморная головка…»
Мраморная головка
Женщины на окне твоем.
Профиль твой тонкий около –
Мертвая и живой вдвоем.
Я загляну сквозь ветки,
Я постучу тебе в окно:
– Слушай, я статуэткою
Каменною была давно.
Ты мое сердце к жизни
Вызвал из холода и сна.
Вот я живая, близкая,
Вот я у твоего окна.
Встань же ко мне навстречу –
Сбывшейся наяву мечте.
Что говоришь ты? вечно ты
Мраморной верен красоте?
Гаснет в потемках пламя,
Стонут за стекла синевой
Мраморная и каменный,
Безжизненная — неживой.
3. «За чайным столом, разговаривая…»
За чайным столом, разговаривая
О разных пустяках и диковинках,
Ни с кем-то не в дружбе и не в паре я,
Как в школе приезжая, новенькая.
А все они, от девочки стриженой
До мудрого, слепого философа –
Таинственно ли, мнимо ли, просто ли –
Мои они, мои же, мои же ведь!
И тихо, невнятно я спрашиваю:
– Нет больше на свете одиночества? –
И слышу: – позвольте вашу чашечку. –
И вслух: – благодарю вас, не хочется.
Закрылось, не раскрывшись, окошечко.
И я глаза легонько прижмуриваю,
И папиросу тихонько закуриваю —
Тихонько, тихонько, тихонечко.
4. Спираль
Это было очаровательно,
Если только было где-нибудь:
Чайный стол, и на белой скатерти
Сливки, булочки и варенье,
Шуточный разговор о мистике,
Серьезнее – о поэзии, –
Было ли это всё поистине,
Или же во сне пригрезилось?
Угольная коптилка чадная,
Толки о пайках и карточках,
Быстрая перекличка взглядами –
Чуткими и благодарными, –
Это тоже очаровательно,
Только его нет и не было.
Вот – за нищим столом, без скатерти
Друга нет, чаю и хлеба нет.
5. «Поскорей, ведь счастие так хрупко…»
Поскорей, ведь счастие так хрупко.
2-0-2. Отбой, опять отбой.
Как живая, вздрагивает трубка
Под нетерпеливою рукой.
– Милый друг, я так, я так устала. –
– Милый друг, со мною отдохнешь. –
– Милый друг, мне даже смерти мало. –
– Милый друг, ты вечером уснешь. –
– Милый друг, темно разлуки море,
Всё мое родное там, не тут.
– Милый друг, но розовые зори
Над землей по-прежнему встают. –
– Милый друг, нелепо и жестоко
Быть всегда, для всех чужой, не той. –
– Милый друг, но Пушкина и Блока
Не отнимет у тебя никто. —
– Милый друг, зачем ты только слышим?
Где твои глаза, твоя рука? –
– Милый друг, но мы же вместе дышим,
Вместе мы, как берег и река. –
И с улыбкой нежной и смущенной
Жму я черной трубки гладкий круг –
Телефон, конечно, невключенный –
Мой немой и внятный милый друг.
6. «О, эти дети, нами не рожденные…»
О, эти дети, нами не рожденные,
И эти песни, нами не пропетые –
Тоскующие, жадные, бессонные –
Была мечта, была любовь, и нет ее.
Глаза, от взгляда в робком уклонении,
Неподнятые руки для объятия.
Мир, новый мир у мига появления –
И спрятанный боязнью неприятия.
Взглянуть бы – как? помимо очевидности,
Сказать бы – что? простое, как дыхание –
И станет всё такою негой слитности,
Что жаль и страшно потерять сознание.
Душа мечты, измаянной скитанием,
Мечта любви, потерянная странница,
Зовем тебя великим заклинанием:
Что быть могло, и не было – да станется.
Да сдвинется, да сблизится, да сбудется.
Хотим и ждем не явленного, тайного.
А если это всё — нам только чудится,
И нет иного — кроме обычайного?
КАК ВСЕ
«Живи, как все» – это мило,
Но я и жила, как все:
Протянутая, шутила
На пыточном колесе.
Пройдя до одной ступеньки
Немой, как склеп, нищеты –
Как все, я бросала деньги –
Голодная – на цветы.
Весь день на черной работе
Замаливала грехи,
Как все – в бредовой дремоте
Всю ночь вопила стихи.
Как все, любившему снилась
Тяжелым сном на беду.
За ярость дарила милость –
Как все – любовь – за вражду.
Ступив своей жизни мимо,
Навстречу смертной косе –
Давно я живая мнимо
И только кажусь как все.
«Я позабыла все слова…»
Я позабыла все слова –
От нас к другим тупые крючья.
Как прошлогодняя трава,
Мне чужды всякие созвучья.
Одним неведомым дышу,
Одним живу неизъяснимым.
И если всё еще пишу,
То разве – мнимое о мнимом.
Но есть одно, всего одно,
Несовместимое с другими,
Неотторжимое звено,
Неповторяемое имя.
Чуть помяну — и всё, весь мир
Плывет в опаловом тумане.
И я – на пытку, как на пир,
Я – на позор, как на венчанье.
«Земных путей истоптано, исхожено…»
Земных путей истоптано, исхожено
Днем и в ночи, под солнцем и под месяцем.
А где она лежит, своя дороженька –
Не удалось доведаться кудеснице.
Не тут ли, между цветиками вешними,
Меж ласковыми шелковыми травами?
Нет, не мое. На миг один утешена,
Но навсегда, о, навсегда отравлена.
Не там ли, между каменными башнями,
Холодными, пустыми и высокими?
Нет, не мое. И душно там, и страшно там,
Где бродят злые сны вокруг да около.
Ни там, ни здесь. И вновь по пыльным улицам,
По долгим тем путям земной усталости
Идет она – чужой страны безумица,
По белу свету темная скиталица.
И. ЭРЕНБУРГУ
Чуткий враг, угадывающий
ряженых в каждой норке,
зоркий бес, подглядывающий
в сердца скважины, в песни створки –
кто вам показал в колдовской кристалл
преломление никогда не бывшего, вечно сущего,
приближение – удаление Мимоидущего?
Ах, не враг, не бес,
не маг-творец фокусов-чудес,
но в одной купели смоляной
крещены мы,
но мы песни наши пели, палимы
одной огневой рекой,
одной вековой тоской иссушимы.
Оттого легко вам в моих глазах
увидать смертный грех, древний страх,
тех подземных рек огни –
что и вам-то спать не дают они
отблеском багровым в тяжких век тени
исчерна-лиловой.
Знаете ль вы, чаятель благ, скользкий бес,
как земной прах любит глубь небес?
как дышащих мглами
влечет следить обожженными глазами
полет Белокрылых –
зная, о зная, что никогда им
не ошибиться, не опуститься на могилах –
и прощать им, любить их –
заклятьем забытых –
за то, что они так белоснежно-безучастны,
так непонятно беспощадно-прекрасны.
И еще одно известно вам:
как тесно здесь и там
смыкаются похожие створки темнокожие
«я – не я – тоже я»,
узнавая в чужой сколотине –
свои о ттени,
отвечая знакомым уголькам горящим –
звенящим льдинок изломом;
как в чужой отчизне, на тризне чужих поминок
расстриженный инок и вставшая мумия
меняются отравным злаком,
прощаются уставным знаком изъятия –
разного безумия рабы –
но исчадия одной роковой судьбы,
одного проклятия.
«Да, нам любовь цвела и пела…»
И вы любили на широком
Просторе вольных рифм моих.
А. Блок
Да, нам любовь цвела и пела
На вольной воле Блока рифм.
Искали мы с Андреем Белым
Мудреной рифмы логарифм.
Мы за Ахматовой метались,
От душной страсти без ума.
Для Кузмина мы наряжались
И в маркизет и в гро-дама.
Мы отдыхали на Бальмонте —
Лесной поляне трав и мха.
И нами в Брюсове-архонте
Не узнан Каторжник стиха.
Нас Вячеслав Великолепный
И причащал… и посвящал…
Для нас он мир в эдем вертепный —
В обоих смыслах — обращал.
Где изнывала, токи крови
Лия, стенающая тварь –
Он воздвигал и славословил
Свой торжествующий алтарь.
Кровь Сатаны храня в Граале,
Христа в Дио ниса рядил,
И там, где, корчась, умирали,
Благословлял — и уходил.
С ЧУЖОГО ГОЛОСА (Оттепель ночью)
I. Романтика 30-х годов
Ночной туман встает, клубится,
И круг магической луны,
Едва виднеясь, серебрится
Сквозь неба мутной пелены.
Снег почернелый мягко тает,
Ноге послушно уступает,
Хрустит обманчивым ледком.
За незажженным фонарем
Возница дряхлый мирно дремлет.
Всё тихо. Редко ухо внемлет –
Пройдет усталый пешеход
Да взлает пес из-за ворот.
Гляжу – в душе осиротелой
Встает забытая печаль —
Как тайный зов мечты несмелой
В недосягаемую даль.
Как древоточец стены гложет,
Воспоминание тревожит
Неумолимой чередой
Души покинутой покой.
Где ты, прекрасная? Как прежде,
К любви невольнику сойди,
Зажги бывалый огнь в груди,
Дай крылья легкие надежде,
И на чужбине мрак пути
Лучом волшебным озлати.
II. По Вячеславу Иванову
Двойных небес единая Селена –
Душа миров к мирам души слепа.
Но разоймет ее вериги плена
Двуострый рог единого серпа –
Воспоминанья упованьем смена –
Двойной удар единого цепа,
Кому вода и снег – хоть по колено –
Зерно и колос одного снопа.
И ты, уснувший вещим сном возничий –
Личина, лик двуличий и величий,
Ты, вечности хребта отпавший пик,
На колеснице рухнувшей Патрокла,
Зане праматерь-Гея вся измокла,
Влеки меня ко мне – как мой двойник.
III. По А. Ахматовой
И улица пустая,
Неверная луна,
И вся я неживая,
Как иней холодна.
Снег тает, леденея –
Моей печали роль.
Ах, боли нет больнее –
Пустого места боль.
Там кто-то страшен, сонный.
Шатнусь – шатнется в тень.
Хоть в пламя, страшный, сонный,
Хоть в воду сердце день.
И не хочу я верить,
Не верить не хочу –
Обманному у двери
Фонарному лучу.
IV. По А. Блоку
Льдистым звоном спящих проталин
Позвала нас лунная мгла.
Кто клонился, зыбкий, печален?
Кто с ним юная там была?
Тающим плакал снегом,
Пустым дрожал фонарем.
Меж нами, землей и небом,
Кто жил-ворожил за углом?
Не тронь, в рукавицах, не трогай
Мою снеговую весну.
Мы пойдем одной дорогой,
Я – на лестницу, она – ко дну.
Побегут струйками ряби
В темном водяном кольце.
Поймите, лунные — это правда – хляби –
В моем сердце, на моем лице.
И вновь, как встарь, туманы встали,
И так же робок лунный луч.
Но в тусклой черни – отблеск стали,
Но скован льдом звенящий ключ.
Иду дорогою безлюдной –
И не властитель, и не раб.
Еще немного – дом мой скудный,
Еще недолго – черный трап.
Я золото текучих песен
Давно на сталь перековал.
Мой факел дымный всё чудесен,
Пусть блеском первым отпылал.
Пускай умчит меня не вьюга –
Свезет извозчик как-нибудь, –
Пусть я в черте иного круга, –
Но в строгих латах та же грудь.
Но та же Дева Снеговая
Ведет стезею роковой.
И та – другая, та – земная,
Неразлучимая – со мной.
V. По М. Кузмину (Секстина)
Одето небо шалью нежно-сизой,
Луна капризно прячется от взора,
Фонарь незрячий тускло неподвижен,
Пустых саней ответны очертанья,
Осевший желтый снег безбольно хрупок,
Растаявшая струйка стынет льдинкой.
Вовеки сердце не застынет льдинкой,
Пускай на миг угаснет пламень взора.
В морях любви – как остров, неподвижен
Останусь я, для ока грудой сизой,
Храня для света те же очертанья.
Поверь, что крепок только тот, кто хрупок.
Ах, тот любви не знал, кто не был хрупок,
Кто не спешил лететь голубкой сизой,
Пугаясь неулыбчивого взора,
Пугаясь слова, канувшего льдинкой –
Под кров, где милый образ неподвижен,
Храня причуд всё тех же очертанья.
Любви не ведал тот, кто очертанья
Причуды милой звал бездушной льдинкой.
Казаться безучастну — кто не хрупок,
Бесчувтвенну – тому, кто неподвижен,
Улыбка – участь плакавшего взора,
Жемчужина – спит в раковине сизой.
Снопы огней золой таимы сизой.
Не уклони от ней с насмешкой взора,
Не говори: остывший пепел хрупок.
Напоминаньем вспыхнут очертанья –
И не унять утраты жалкой льдинкой
Огня, что тлел, незримо неподвижен.
Но если он взаправду неподвижен,
И не горят, меняясь, очертанья –
Знай, страсти пыл в плену у лавы сизой,
Знай, влага жизни остеклела льдинкой.
Тогда оставь – узор мороза хрупок
И тоже мил для любящего взора.
Но лед – игра для солнечного взора,
Любови плен – игра луча со льдинкой,
Узор златой на ткани жизни сизой.
VI. По В. Брюсову
Враждебная пустынных улиц тьма
Под тусклыми пустыми небесами,
Стальная натяженная тесьма
Гудит, грозя глухими голосами.
Великий Спящий тесно кольца сжал,
Тугими свет окутал полосами –
И лег, не выдав, чем он угрожал –
Чтоб завтра прянуть яростным извивом,
Метнув бичи несытых злобой жал
Навстречу беззащитным и красивым,
Чьи так звеняще жалобны струи –
Больного снега тающим оплывом.
Равно на грани скрытой солеи
Слепой фонарь с безвинно мертвым оком,
Извозчик у своей же колеи —
И, строгий, я – идя к чужим истокам,
Кружась упорно у чужой межи —
Все схвачены мироубийцей-Роком.
Да сбудется! Полями спелой ржи
Под градинами грянувшими ляжем,
Но не унизим уст до льстивой лжи:
Благословен Казнящий нас – не скажем.
Мы в горький свой, в последний страшный час
До капли выпьем кубок, данный Стражем,
Мы неуклонно выполним указ.
Но – «Сам – Себе» поднимем из девизов,
И правде Страха, раздавившей нас,
Мы правды Гнева бросим вечный вызов.
VII. По Игорю Северянину (Искролиза)
Этого быть не может, этого быть не может,
Этого быть не может! Выдуманный кошмар,
Что как вчера – сегодня, что позабудет сторож –
Что как сегодня – завтра – старый зажечь лунарь.
Всё на одной и той же, так надоевшей, ноте –
Сколько вы ни твердите, что ежедневна грязь –
Лунная эта прорезь, эта ночная протень,
Эта хрусталин проталь – только что, в первый раз.
И автолет плавучий – только для вас он дровни,
И темнеем проталый — только для вас не икс.
Звездами всё размечет, на небо всех уронит
Шалый, смешной, недавний, радужный принц Эрфикс.
VIII. По В. Меркурьевой
Ночная тайна – дорога стертая,
От мертвых к мертвым тропа мертвая.
Луна на убыли, фонарь не зажжен –
Глаза ли, губы ли пустых скважин.
Ночная тайна – ничья невольница,
Пуста – изваяна во льду – зольница.
Вздыхает тайна: конца и срока!
Знает втай она – еще далёко.
И ропщет тайна: а солнце полдня?
Тщетно чаянно, темно, холодно.
И хочет тайна: пускай невстреченность,
Одна, измаяна, кончить вечность.
И тайна тайной темно угадана –
Отчаянна, кромешный ад она.
И бьется, спаяно, ночное сердце,
Ночная тайна, земное сердце:
Под ногой оно хрустит осколками,
Язвит колкими льда иголками.
А хрупки снега крупки, льдинки хлипки,
Иголки – ломки, осколки – сыпки.
Везде вода к воде льнет, слиянная,
К подземной тьме – тьма осиянная.
Теплом растаяна – тепло откуда?
Не та, но тайна. А если – чудо?
ЛЮБИТЕЛЬСКИЕ СНИМКИ
I. Эренбург Неистовый
Голову гнет – будто против ветра,
Веки опущены – против света.
Слабые пальцы – не удержат сердца,
Слабое сердце – не выдержит человека.
Рот – неистовый, жадный и жалостный.
Ярость – в стихах, на деле – осторожность.
Грешит – по мелочи, на расход, по малости,
Кается – оптом и всенародно.
Старый знакомый, повесившийся предатель,
Там, в Кариоте – он помнит это.
С тех пор ему белый цвет неприятен –
Тот хитон был цвета первого снега.
Веки поднимет – что это, Господи?
В хитрой, дразнящей усмешке дьявола –
Иссиня-светлой улыбки россыпи
На небо взглянувшего тихого Авеля.
II. Курганная Царевна (Е. Кузьмина-Караваева)
Вперед, вперед, рабочий народ.
Красным – так красным, черным – так черным
Смой с себя пятна язвы позорной,
Ложь и бесчестье, обманы, измены,
Глады, и моры, и трусы, и плены.
Вытерпи все нестерпимые кары,
Копий, мечей и нагаек удары,
Разгулы, разрухи, разгромы, пожары.
Дальше – всё дальше, выше – всё выше,
Тише – всё тише – вперед, вперед,
Куда приведет Господь.
Вот – я готова: красны мои щеки –
Пролитой братьями крови потоки,
Очи темны и бела моя грудь.
В темные ночи, в белые ночи —
Мне не уснуть,
Мне не подняться из праха.
Падают косы от боли и страха.
Вот я – берите, казните, терзайте,
Рвите в куски, полосуйте, кромсайте,
Псам мое тело бросайте на брашно,
Стройте на мне вавилонскую башню.
Жертвую вам свою грешную плоть —
Как повелит Господь.
Я полонянка орды половецкой.
Я ухватила ручонкою детской
Повод лихого степного коня –
Конь топчет меня.
Лик мой – прекрасный, повадка – чеченская,
Ручка-то – детская, сердце-то – женское,
В сердце стрелы заостренный кончик…
не может кончить.
III. Бабушка русской поэзии (Автопортрет)
Полуседая и полуслепая,
Полунемая и полуглухая,
Вид — полоумной или полусонной,
Не говорит — мурлычет монотонно,
Но — улыбается, в елее тая.
Свой бубен переладив на псалмодий,
Она пешком на богомолье ходит
И Зубовскую пустынь посещает,
Но – если церковь цирком называет,
То это бес ее на грех наводит.
Кто от нее ль изыдет, к ней ли внидет —
Всех недослышит или недовидит,
Но — рада всякой одури и дури, —
Она со всеми благолепно курит
И почему-то — ладан ненавидит.
Ей весело цензуры сбросить пояс,
Ей вольного стиха по санкам полоз,
Она легко рифмует плюс и полюс,
Но — все ее не, но и без и полу –
Ненужная бесплодная бесполость.