Он облизал губы и бросил на меня взгляд, заворачивая крышку.
– Сэкономил папаше сотни три долларов.
Через мгновение он спросил:
– А ты чего одна? Тебя мать бросила?
– Как вы узнали?
Он пожал плечами:
– Так ты поэтому здесь?
Я кивнула.
– Дай-ка догадаюсь, – вздохнул он. – Ты подумала, что сможешь провернуть своего рода сделку. Потом приехала сюда и поняла, что не можешь даже позвонить в дверь.
Я ненавидела этого человека, незнакомца, который так легко прочитал мои мысли. Было легче думать, будто я еще вернусь к дому бабушки и дедушки, но он был прав. Я не могла вернуться. Никакого прощения за содеянное мне не получить.
– Послушай, – продолжил Салли, – ты не испытываешь ничего такого, что не переживали бы другие миллион раз до тебя.
Он нахмурился, что-то вспоминая.
– Я тоже хотел попрощаться с мамашей. Много недель ночевал в лесу, дожидаясь случая.
Я глубоко вздохнула и попыталась прогнать из головы все мысли о матери.
– А это было трудно? Ночевать под открытым небом, находить себе еду и все такое?
– Не-а. Вовсе не трудно, если тебя учили, как стрелять, как делать припасы и как разводить огонь. У меня был лук со стрелами, и я сам ловил добычу на обед. Кроликов, белок. Меня всему научил дедуля.
– А не тяжело было спать на улице?
– Твоя мать, как я понимаю, не учила тебя жизни в дикой природе, – он рассмеялся. – Зачем спать под крышей, если у тебя над головой небо, полное звезд?
Он кивком указал на окно кухни.
– Вы всегда спите снаружи?
– Ну, не в таких людных местах, как это. Здесь тебя могут заграбастать копы и обвинить в бродяжничестве. И неважно, что ты ничего не крал и расположился на общественной земле. В лесу я бы приготовил похлебку на костре.
Он вздохнул.
– На свете нет ничего лучше запаха дыма от костра. В лесу я нашел бы полянку и показал бы, какие картинки можно составить из звезд.
Я вспомнила про Джейми Гэша и поморщилась.
– Но ты сбила меня с темы, мисси. Так вот, о чем это я? Думал – вернусь и посмотрю на мамашу через окно кухни. Все собирался с духом. Хотел подгадать, когда папаша мой будет в отъезде.
– И что, посмотрели?
Он покачал головой:
– У меня были возможности, но я все их упустил. Я знал, что при виде меня она вскочит, как перепуганный кролик, и знал, что чем больше времени пройдет, тем больше она испугается.
Он не сводил глаз с салфетки, но я понимала, что сейчас перед его мысленным взором предстало лицо матери, выглядывающей из окна кухни.
– Это хуже всего, – подытожил он, – когда тебя боятся свои же.
Он склонил голову набок и секунды две рассматривал меня.
– А сколько тебе, мисси, – шестнадцать, семнадцать?
– Шестнадцать.
– Молодая совсем. Но никогда не рано жить самостоятельно. Я ушел из дома в четырнадцать.
– В четырнадцать!
Салли пожал плечами:
– А что мне оставалось делать? Папаша не хотел больше видеть меня дома.
– Это потому что…
– Не-а. Папаша постоянно повторял, что я веду себя плохо, но не уточнял, что именно я делаю не так. Если не считать дедули, в доме я этим не занимался.
– И они так и не узнали, что это были вы?
Он покачал головой:
– Меня оставили присматривать за телом. Так раньше делали в сельской местности: никогда не оставляли покойника одного в комнате. Но я сказал, что вышел отлить, а когда вернулся, тела уже не было. Все ужасно расстроились, но меня никто не винил. Мне же было лет десять, какой с меня спрос? Тетка вбила себе в голову, что дедуля встал и вышел из дома.
Он принялся хохотать, сначала сдержанно булькая, потом в полный голос.
– Обошла все дома на несколько миль в округе – стучалась в двери и спрашивала, не видел ли кто ее покойного папашу.
Его смех как-то странно приободрил меня, заставил забыть о том, кто мы и над чем смеемся. Я тоже засмеялась. Он смеялся, пока у него на глазах не выступили слезы, а потом мы несколько минут сидели в уютной тишине. Салли вытер глаза кулаком.
Мне кое-что пришло на ум.
– А вы не встречали другую девушку, которая?..
Старик погладил рукой заросшие щетиной щеки. Раздалось тихое шуршание, похожее на звук трения наждачной бумаги о дерево.
– Знавал парочку женщин. Давно, правда.
– И как вы с ними встретились?
Он пожал плечами:
– Да так же, как с тобой.
– И кого они… ели?
– Чего? – Салли склонил голову набок, вопросительно глядя на меня.
– Они ели людей, которые были добры к ним, или злы, или…
– И то и то, пожалуй.
Я попыталась еще раз:
– Вы знаете, что с ними случилось?
Он снова пожал плечами:
– Я же сказал, мисси, у меня была своя дорога, у них своя.
В кухню забрел белый кот. Я и забыла про него; я понадеялась, что он находился не в гостиной, когда миссис Хармон поедали. Заметив веревку из волос, кот сел рядом с ней и принялся бить по ней лапой.
– Кыш! – махнул рукой Салли. – А ну прочь! Пошел!
Но Котика это не смущало, пока мужчина не вытянул ногу и не ткнул его ботинком.
– У тебя была когда-нибудь кошка?
– Мама говорила, что мы не можем позволить себе домашних животных. Мы часто переезжали.
– Никогда не любил кошек, – фыркнул Салли. – Кошки всегда сами по себе.
– Как и большинство людей, наверное, – улыбнулась я.
Салли не ответил. Котик утратил интерес к веревке, но не собирался оставлять нас в покое. Он сидел на линолеуме, виляя хвостом и переводя взгляд с меня на Салли, словно тоже участвовал в беседе.
– Глупый котяра, – пробормотал Салли. – Кыш!
– Наверное, он проголодался.
Я встала и открыла банку с кошачьей едой. Пока я накладывала еду в миску, Котик терся о мою ногу.
– Вот видишь. Кошки всегда сами по себе.
Наевшись, Котик вышел, а Салли некоторое время сидел и плел веревку. Для восьмидесятивосьмилетней женщины у миссис Хармон было на удивление много волос.
– Значит, вы едите только тех, кто уже умер?
Салли кивнул.
– Я научился определять по запаху, когда кто-то собирается умереть. Или по выражению лица. Только не спрашивай, как это у меня получается, все равно я не смогу описать этот запах или этот вид. Просто знаю.
Положив веревку на колени, он взял яблоко из чашки с фруктами, вытащил из нагрудного кармана своей красной рубахи армейский нож, открыл его и принялся чистить яблоко. Из-под ножа выходила длинная, извивающаяся лента кожуры.
– Бывало, расхаживал между домами, словно стервятник, в поисках трупа, но теперь я так не делаю.
Он ткнул ножом в моем направлении, словно подтверждая свои слова.
– От себя не убежишь, мисси. Это правило номер два.
Отрезав ломтик яблока, он протянул его мне на кончике ножа. Мне до сих пор было неприятно думать о том, что его руки касались миссис Хармон, не говоря уже о волосах бог знает какого количества мертвецов, – но мне не хотелось обижать его, поэтому я взяла ломтик.
– Слыхала про острова в Тихом океане?
Я кивнула.
– Тамошние племена едят своих покойников, и это как бы священное дело. Устраивают настоящий праздник.
Он отрезал еще один ломтик, закинул его себе в рот и продолжил говорить, жуя.
– Мертвец и сам когда-то съел печень своего дедули, прямо на похоронах, вяленый язык папаши, сердце мамаши в похлебке, а теперь настал его черед, и если бы его останки за пиршеством могли говорить, он бы сказал, что иначе и быть не может. Он многому научился в своей долгой жизни, и его дети думают, что тоже многое узнают, разрезав его на куски и съев.
– Бессмыслица какая-то, – сказала я. – Почему бы ему не научить детей всему, что он знает, еще при жизни?
Салли рассмеялся.
– Мудрости не научишь, девчушка.
– Вы тоже так думаете? Поедаете людей в надежде чему-то научиться?
– Не-а. – Он шмыгнул носом. – Просто ем.
Когда прозвенел таймер, Салли встал, уложил веревку аккуратной спиралью на линолеуме и вынул из духовки кастрюлю, пока я расставляла на столе тарелки. Дымящееся блюдо он поставил в центр стола и начал раскладывать его по тарелкам. Сыр был идеальным – хрустящая корочка сверху и тягучая мякоть внутри. Салли набросился на похлебку так, будто у него весь день во рту не было ни крошки. Я тоже положила добавки, потом еще. Блюдо походило на смесь тушеных овощей с размятым чизбургером.
– Ах, – вздохнул он. – Вкус божественный. И всякий раз разный.
Насытившись, я откинулась на спинку стула.
– Наелась?
Я кивнула, а он продолжил есть, под конец соскребая остатки сырной корочки на стенках кастрюли. Я никогда не видела, чтобы у кого-то был такой зверский аппетит, к тому же по его впавшим щекам можно было подумать, что он всю жизнь питался только хлебом и водой.
Салли встал и отнес тарелки в раковину. Я смотрела, как он их моет.
– Не удивляйся, мисси. Я всегда оставляю все в том же виде, в каком застал, даже если никто не заметит разницы.
Покончив с тарелками, Салли достал из шкафа банку с грушами в виноградном соке и минуту-другую сражался с электрической открывашкой. Рябыми узловатыми пальцами он выуживал бледные мягкие половинки груш и раскладывал их на маленьком противне для запекания.
– А что вы сейчас готовите? – спросила я, когда он снова включил духовку и конфорку.
– Карамельные груши.
Положив кусок масла на сковородку, он дождался, пока оно растает, и насыпал несколько ложек коричневого сахара.
– Зачем готовить одну сладость, когда можно сделать две?
Когда смесь дошла до нужной консистенции, он полил ей груши, посыпал их корицей и гвоздикой и поставил в духовку. Потом поставил на стол морковный пирог и отрезал от него кусок размером с голову.
– Хочешь?
Я покачала головой. Я хотела попробовать пирог, но мне показалось неправильным есть его сейчас, ведь мы собирались отведать его вместе с миссис Хармон. Салли проглотил свой кусок, запил его простоквашей прямо из пакета и вернулся к своей веревке, пока в духовке тихо шкварчали груши.