Я вытащила из рюкзака клубок пряжи миссис Хармон и иголки. На дне корзины я нашла небольшую брошюрку о детском кардигане, на оборотной стороне которой были иллюстрации с инструкциями. Некоторое время я, нахмурившись, рассматривала их, а потом стала наблюдать за тем, как Салли переплетает между собой серебристые локоны.
– А вы помните, кому принадлежали разные волосы?
Он приподнял кусок веревки и показал на него скрюченным мизинцем.
– Видишь вот эти, пушистые? Сейчас дети такое называют «дредами». Нелегко пришлось, но все-таки получилось вплести.
Он покачал головой:
– Нашел этого парня в луже его собственной блевотины.
Я поморщилась.
– Пришлось как следует почистить его, прежде чем съесть. Все же желудок повкуснее, когда в нем ничего нет.
Вряд ли я это узнаю. На глаза мне попался золотистый локон в нескольких дюймах от дредов – самого чудесного цвета, какой я только видела.
– А этот?
– Этот… – он помолчал. – Она этого хотела.
Тут до меня дошла разница между нами. У меня были жертвы. У него не было.
Я отнесла свою тарелку в раковину и сполоснула ее.
– Значит, вам было лет десять, когда ваш дедушка умер?
Он кивнул.
– А что?
– Кажется, поздновато для первого случая.
– Трупы не так уж легко раздобыть, – заметил он. – Папаша у меня не был гробовщиком.
– Но он, как вы сказали, на что-то жаловался.
– Я ел всякое. Сжирал пряжу из корзины мамаши быстрее, чем она успевала вязать. Она понимала, что отец как следует всыплет мне, так что скрывала от него. Так продолжалось годами. Я отдирал подошвы от старых башмаков и долго жевал их, пока не получалось проглотить. Только мягкие части. Однажды я сожрал целое лоскутное одеяло, которое моя бабуля сшила в девяносто втором. Не ел ничего такого, что могло бы выдать меня отцу.
Рассказывая, он продолжал плести, но у него был такой странный взгляд, как будто за моими плечами он видел окутанное дымкой прошлое.
– Когда мамаша подстригла сестренку, я проглотил обрезки волос прямо с пола, точно устрицы. Сожрал ее тряпичную куклу, а она все рыдала и рыдала. Слишком боялась меня, чтобы пожаловаться отцу.
Он сделал паузу.
– Сейчас я жалею об этом.
Он посмотрел на меня.
– А ты ела что-нибудь неподходящее для еды?
Я посмотрела на него в ответ.
– Кроме этого, – добавил он.
Я покачала головой.
– Для этого есть мудреное название. Чудное слово, когда не можешь сдержаться, чтобы не сожрать то, что не предназначено для еды. Газеты, грязь, стекло. Черт, да даже дерьмо. Забавно, правда? Что есть слово?
Он откинулся на спинку стула и положил руки на живот.
Его слова заставили меня задуматься.
– А вы обращались к врачу?
Салли приподнял бровь.
– А ты была на Луне?
Я улыбнулась и закатила глаза.
– Ну, я хочу сказать… может, это наследственное?
Его губы скривились в насмешливой ухмылке, от которой у меня по спине побежали мурашки.
– Что? – спросила я.
Он поерзал на стуле и почесал затылок, улыбка его погасла.
– Не могу утверждать наверняка, что мой дедуля был едоком, но есть причины полагать, что так и было.
Несмотря на напряжение, меня разбирало любопытство.
– Какие причины?
– Сейчас, когда я вспоминаю, как мы вместе бродили по лесу… охотились, рыбачили, он учил меня выживать… некоторые воспоминания четкие, а некоторые как бы в тумане. Думаю, в тумане они не просто так.
Мне показалось, что я понимаю. Примерно так я знала, что у Пенни Уилсон были настолько светлые волосы, что они казались почти белыми. Что у нее был длинный острый нос на вытянутом лице и голубые глаза, слегка выпученные, чтобы казаться хорошенькой.
– Как будто вот-вот вспомнишь, а потом кажется, что все это фантазия?
– Не-а, – сказал он. – Я ничего не выдумываю.
– А что насчет отца?
Салли строго посмотрел на меня.
– Что насчет него?
Я пожала плечами:
– Если ваш дедушка был едоком, то, может…
– Может, и ничего, – возразил Салли. – У меня никогда не было ничего общего с папашей, и это факт.
Он поднялся, вынул груши из духовки, переложил их в вазочки для десерта и полил карамельным соусом прямо из сковородки.
Когда он поставил вазочку передо мной, я поблагодарила его, съела кусочек груши и вздохнула. Вкус гвоздики и карамели идеально сочетался с грушами. Я подумала, что хватит говорить о мертвецах.
– Очень вкусно. Правда.
– Конечно, вкусно, – произнес он между глотками.
Свою порцию он умял за две-три секунды.
– Никогда не ем один десерт зараз. Жизнь слишком коротка.
Когда мы покончили с грушами, Салли сказал:
– Сейчас бы музыку послушать.
Он прошел в гостиную, наклонился и принялся перебирать коллекцию пластинок в шкафу со стеклянными дверцами у окна.
– А у тебя вкус гораздо лучше, чем я ожидал, – сказал Салли, обращаясь к портрету Дугласа Хармона на каминной полке. – У него тут Бобби Джонсон. Один из лучших гитаристов всех времен.
Он вынул пластинку из обложки и поставил ее в проигрыватель.
– Говорят, однажды ночью на дороге где-то в Алабаме Бобби Джонсону повстречался дьявол. Дьявол сказал: «Я научу тебя играть блюз лучше всех на свете, но ты расплатишься своей душой». И Бобби согласился на сделку.
Когда заиграла музыка, я уселась в кресло у камина. Запись была с царапинами; перебирая струны гитары, певец тихо мычал, а когда запел, я услышала нечто свободное, богатое, неукротимое. «А ту, что любил, отбил я у друга, засранцу везло, вернулась подруга…»
Салли вытащил трубку и кисет с табаком, насыпал табак в трубку, зажег спичку и затянулся.
«Когда женщина в беде, никто ей не поможет, друзей нет нигде, тоска сердце гложет…»
– Нет никакого дьявола, вы же знаете, – сказала я.
– По-твоему, это всего лишь выдумка? – Салли откинулся и рассмеялся. – Вот что я тебе скажу. Порой я захожу в бары, чтобы малость развлечься, покупаю всем выпивку и рассказываю все про себя, – он приложил согнутую ладонь ко рту, как будто шептал со сцены, – только они не знают, что это про меня. И все, что мне говорят – будто у меня богатое воображение. Я советую им почаще оглядываться, когда они будут ночью возвращаться домой, запереть дверь и посмотреть под кровать, а они все хохочут.
Он приподнял соскользнувшую иглу и перевернул пластинку на другую сторону.
– Вот так и появляются разные байки. Мы рассказываем им о себе, как будто это неправда, потому что это единственный способ, чтобы хоть кто-то нам поверил.
В моей голове всплыли воспоминания о том случае, когда кто-то украл радио из нашего фургона и мы с мамой поехали в полицейский участок сообщить об этом. Тогда мне было лет двенадцать – список имен в моем сердце был еще не таким длинным, – но я ужасно боялась, что полицейские посмотрят на меня и поймут, что я сделала. Над дверью висела табличка с вышитой надписью «Правда освобождает», и я помню, как дежурный за стойкой заметил, что я смотрю на нее, и иронично усмехнулся.
Я все еще размышляла об этой вышивке, когда зазвонил телефон. Салли не отреагировал, и на кухне включился автоответчик. Пока мы слушали сообщение, он попыхивал трубкой.
– Привет, тетя Лидди, это Кэрол. Просто позвонила поболтать. Я тут подумала, не заехать ли мне в Эдгартаун завтра за покупками, и тогда мы могли бы съездить куда-нибудь пообедать. Перезвони и скажи, как тебе такое предложение, хорошо? Ладно, целую, скоро увидимся, пока.
Механизм щелкнул. Салли прочистил горло и вынул трубку изо рта.
– Ты куда после этого?
– В Миннесоту.
Его густая бровь снова поползла вверх.
– Зачем тебе в Миннесоту?
– Оттуда мой отец. И я не знаю… Может, он до сих пор там.
– Ты что, не слушала меня, мисси? Я же сказал, что от прошлого одни беды.
– А разве не лучше узнать?
Я взяла клубок из корзины и погладила пальцами мягкую шерсть.
– Вы сказали, что ваш дед, возможно, был едоком. Думаю, и мой отец тоже.
Я не только впервые сознательно подумала об этом, я впервые сказала это вслух и содрогнулась от реальности своих слов.
– Хочу узнать, откуда он и почему нас бросил.
Салли покачал головой:
– Неважно почему, бросил и все.
У меня на глазах выступили слезы. Я не могла сдержаться.
– Мне больше некуда идти.
– Ну, тут такое дело, – добродушно произнес он, – я-то постоянно в дороге, сегодня в одном месте, завтра в другом, но пока я еще не отдал концы, можешь считать, что твой дом рядом со мной.
– Вы же вроде говорили, что лучше не заводить друзей.
– Да бывает, что я и передумываю.
Салли выпустил клуб дыма и понаблюдал за тем, как он тает в воздухе.
– Так что скажешь?
– Спасибо, – я вынула бумажную салфетку из ящика столика и промокнула глаза. – Я подумаю об этом.
В тишине снова отчетливо раздалось тиканье часов, а Салли развернул газету. Наконец он сказал:
– Лучше бы тебе лечь поспать. Завтра нужно встать пораньше, чтобы нас не застала ее племянница.
Я встала, положила клубок шерсти обратно в корзину и взяла рюкзак.
– Ну ладно, спокойной ночи, Салли.
Он продолжал попыхивать трубкой, перелистывая страницы и просматривая заголовки.
– Крепкого сна, мисси.
Я переоделась в пижаму, почистила зубы и пошла в Гостевуюк Омнату. Не успела я закрыть дверь, как из спальни миссис Хармон выскочил белый кот, пробежал по коридору, просунул лапу между дверью и косяком и замяукал, словно уговаривая, чтобы его впустили.
– Извини, Котик.
Я присела и легонько оттолкнула его в коридор. Я никогда не спала с животными и боялась, что он не даст мне заснуть.
Что-то заставило меня запереть дверь на ключ. Если Салли честен, он никогда об этом не узнает.
Выключив свет, я легла в кровать. Лунный свет отражался от сфинкса на ночном столике и от резных херувимчиков в изголовье кровати – их глаза блестели,