«Разве не за этим мы здесь? Прощение. Разве не за этим ты пришел сюда, брат?»
«Так и есть, преподобный», – раздался голос подальше.
Закрыв глаза, я представила, что нахожусь среди его слушателей. Мужчина в малиновом галстуке повернулся ко мне и махнул рукой в знак приветствия.
«А ты, сестра. Зачем ты здесь?»
Я открыла рот, но кто-то из радио ответил вместо меня тонким голоском: «Чтобы простить и получить прощение».
Ли зевнул.
– В этой стране, куда ни поедешь, везде по радио одни религиозные чудилы.
– Это не простой религиозный чудила, – сказала я. – Мне нравится то, что он говорит.
– Ну да, да. Заманивают тебя всякими сладкими речами, проповедями про любовь и всепрощение, а потом начинают вытягивать деньги под тем предлогом, что ты должен чем-то пожертвовать ради всеобщей любви.
«Господь сказал: “Нечестивым же нет мира”. Хотим ли мы все познать мир? Да-да, истинно говорю вам! Даже самый нечестивец жаждет мира и покоя…»
Ли протянул руку к ручке настройки, но я отвела ее.
– Не возражаешь? – с некоторым напором спросила я.
Он закатил глаза.
– Прости меня, сестра Марен.
Я прибавила громкость, заглушая его ворчание.
«А теперь я хочу сказать вам кое-что еще. Мы уже давно читаем эти Полуночные проповеди по всей стране, и я слышал всяких людей, согрешивших и против самих себя, и против других. Они вставали и говорили: “Преподобный, быть хорошим порой бывает очень трудно”.
– Ну, с этим-то я соглашусь, – фыркнул Ли.
«И я отвечаю им: “Впустите Господа в свое сердце. Впустите Его, и Он покажет вам, как быть хорошими”».
Послышались горячие аплодисменты и восторженные крики, а затем было зачитано объявление. «Достопочтенный Томас Фигтри из Свободной назаретской церкви прочтет свою Полуночную службу в Зале гармонии в Пламвилле в субботу, седьмого июня, начало в десять вечера. Напоминаем, что это будет завтра и что прийти могут все желающие».
– Даже не представляю, с чего тебе вдруг захотелось слушать эту ерунду, – сказал Ли, когда началась реклама. – Все равно она не имеет к нам никакого отношения.
– Откуда ты знаешь?
– Просто не имеет и все. В их картине мира нет места таким, как мы. Если бы они знали о нашем существовании, то решили бы, что даже ад для нас – это слишком мягкий приговор.
Он растянулся на своей импровизированной постели и подоткнул тощую походную подушку.
– Кроме того, – добавил он, поворачиваясь к стенке, – Иисус не хотел бы видеть меня даже в мои лучшие дни, не говоря уже о худших.
Через мгновение, услышав, что я листаю атлас, он повернулся ко мне:
– Ты что делаешь?
– Хочу посмотреть, далеко ли мы от Пламвилля.
– О, Марен, только не говори, что ты на самом деле хочешь посетить эту хрень.
Он протянул руку к радио, и на этот раз я позволила ему выключить его.
– Позволь рассказать тебе кое-что. Однажды в прошлом году мою сестру затащили на подобное собрание ее так называемые «друзья». Они хотели, чтобы она тоже что-нибудь сказала. Кайла встала и сказала, что не уверена, верит ли в Бога, потому что в мире происходит столько всяких ужасных вещей, и, догадайся, что было дальше? Можешь догадаться?
Я пожала плечами.
– Они выгнали ее из помещения под гневные крики, вот что. Уверен, они еще и забросали бы ее гнилыми помидорами, если бы у них были гнилые помидоры, а ведь Кайла в жизни даже мухи не обидела.
– Достопочтенный Фигтри не стал бы ни в кого бросать помидоры.
Ли вздохнул.
– Скажу тебе вот что. Если пообещаешь поехать в этот зал завтра вечером и рассказать своему драгоценному достопочтенному Фигтри всю правду про себя, то я с удовольствием тебя сопровожу.
Он серьезно посмотрел на меня.
– Ну что, хочешь?
Я свернулась калачиком в его спальном мешке и ничего не ответила. Я была глупа настолько, что представила, будто кто-то даст мне искупление грехов, не зная, что я натворила.
– Ты думаешь, что ищешь правду, Марен, – продолжал Ли, пока я ворочалась, стараясь поудобнее устроиться на фанере. – Но если бы ты предпочла жить в созданном каким-то проповедником маленьком пузыре, где все хорошо и однозначно, то так и скажи.
Когда я заснула и когда перед моим внутренним взором начали возникать какие-то очертания, разумеется, я оказалась на Полуночной службе. Она проводилась в церкви, а не в зале. Ввысь, в темноту под балками, уходили витражные окна, на которых в разных живописных позах принимали смерть мученики. Львы, драконы, костры золотых и малиновых всполохов. Уголком глаза я заметила на каменных стенах начертанные краской слова, но я понимала, что не смогу их прочитать, а потому не стала оборачиваться. Собравшиеся вокруг меня люди распевали гимн на несуществующем языке.
Я шла вдоль прохода. Окружающие дотрагивались до моих рук и называли меня сестрой. «Преклони колени», – сказал Достопочтенный. В его глазах блестели холодные искорки, и я боялась его. «Преклони колени, дабы я мог тебя благословить, сестра Марен».
Я опустилась на колени, а он встал надо мной и возложил ладони мне на лоб. Я ощутила, как мое лицо охватывает жар, и мне захотелось убежать оттуда, снова оказаться в кузове пикапа с другом, который никогда не сделает мне больно. По толпе пробежал смешок, тысячи незнакомцев подносили к лицам руки и смеялись за ними. «Прощение» казалось словом из того, другого языка, который исчез, когда я проснулась.
7
В полдень следующего дня мы проехали мимо указателя «Френдшип» в штате Висконсин.
– Я там родилась, – сказала я. – Какая ирония.
– Завтра в это же время мы будем в Сэндхорне. У тебя есть план?
Мне не хотелось думать про Сэндхорн. Конечно, мне хотелось найти отца, но не прямо сейчас и не так, чтобы попрощаться с Ли.
– Думаю, начну с телефонной книги, – ответила я.
Через две мили после поворота на Френдшип мы проехали мимо щита с надписью: «Благотворительный карнавал-ярмарка “Мать Мира”. Аттракционы, игры, угощения и призы. С 7 по 13 июня, открыто каждый вечер с 17 до 23. Съезд с шоссе 47 на Глайдер, через десять миль».
Мы переглянулись, улыбнувшись, и я тут же забыла обо всем, о плохих снах и о том, что я лишила других возможности побывать на карнавале-ярмарке. На это идеальное мгновение я даже позабыла их имена.
Мы свернули на съезде номер сорок семь и, проехав немного по полям, пересекли взгромоздившийся на вершине невысокого холма крошечный городок Глайдер с одной главной улицей, на которой располагались антикварные лавки и врачебные кабинеты. Еще через милю мы оказались на территории импровизированной ярмарки: возле кирпичной церкви с ярко-белым шпилем крутилось колесо обозрения и раскачивались огромные качели в виде галеона. Ли нашел парковку у футбольного поля через дорогу и, выходя из машины, оставил свой «стетсон» на сиденье.
Когда мы пересекли дорогу и смешались с толпой, я ощутила себя маленьким ребенком. Женщина в стеклянном киоске наворачивала на длинные деревянные палочки облачка розовой и голубой сахарной ваты, раздавая их проходившим мимо детям с таким видом, будто это было нечто волшебное. Через динамики лилась песня Like a Prayer, под которую танцевали девочки-подростки, ожидавшие своей очереди на галеон. Аромат свежевыпеченного теста и сахарной пудры смешивался с сигаретным дымом и масляным запахом аттракционов. К нам подошла женщина в костюме клоуна и спросила, не хотим ли мы приобрести лотерейные билеты.
– Главный приз – широкоэкранный телевизор! – объявила она, раскрывая белую перчатку и показывая целую гармошку зеленых билетов.
– Нет, спасибо, – улыбнулся Ли.
Взяв меня за руку, он пошел через толпу, и все вокруг стало казаться размытым. Через ветви деревьев на дальнем конце ярмарочной площадки проникал солнечный свет. В круговерти карусели мелькали поднимающиеся к небу разноцветные ботинки посетителей, а я думала только о теплоте руки в моей ладони.
Ли что-то сказал, но я поняла его не сразу. Он показал на «дом с привидениями», оглянулся и задорно посмотрел на меня. Было ясно, что туда-то мы и направляемся, хочу я этого или нет.
Дорогу нам то и дело преграждали матери с детьми, которые требовали купить им еще мороженого. За аттракционом со сталкивающимися машинками у большой синей палатки толпились отцы в бейсболках и джинсах, прихлебывающие водянистое пиво из пластиковых стаканов. Мой отец не такой. Ему нравится мороженое, нравятся ярмарочные аттракционы, он не пьет пиво, и ему наплевать на спорт.
Мы встали в очередь у прилавка с гамбургерами, и Ли достал кошелек Барри Кука. Я взяла поднос, положила на него наши гамбургеры, картошку фри и напитки. Возле игровых киосков мы нашли свободный столик для пикников. Во время еды Ли рассматривал проходящих мимо взрослых и детей, ноющих из-за того, что они проиграли или слишком устали. Мужчины проходили со стаканами пива в руках, а женщины, ведя за руку детей, оглядывались в поисках своих мужей. Когда в динамиках заиграла My Heart Will Go On, я вспомнила о маме и вдруг поняла, что мне уже почти все равно.
Ли откусил еще немного бургера и задумчиво пожевал.
– Ты когда-нибудь нервничаешь?
Я понимала, что у него на уме – он делал вид, что он нормальный. Я кивнула.
– Ты же не хочешь уйти?
– Нет, конечно. Мы никуда не уйдем, пока не прокатимся вот на этом, – он показал мне за плечо, и я обернулась.
За верхушками деревьев выросла какая-то кривобокая оранжевая штуковина, и тут же снова опустилась. Механизм походил на помесь колеса обозрения и американских горок.
– Это «Зиппер», – пояснил Ли.
– Надо было повременить с едой.
Он усмехнулся и вытер руки салфеткой.
– Так что, сначала туда или в «Дом ужасов»?
Я выбрала «Дом ужасов». Мы купили целый блок билетов – опять-таки на деньги Барри Кука – и сели в вагончик. Ли застегнул ремень и довольно улыбнулся.
– Ну что, будем делать вид, что боимся?
– Может, мне и не придется.