Ли упорно молчал. Я прокручивала в голове разные варианты – все свои возможные фразы и его ответы. Я знала, что если спрошу его: «Хочешь оставить меня в Тарбридже, вернуться в Вирджинию и никогда больше со мной не встречаться?», а он ответит: «Да», – я уже не смогу делать вид, что мы лишь случайные попутчики. Я заплачу, и он все поймет.
Поэтому я решила притвориться, что это моя идея.
– Ну, вот и все, – сказала я, когда мы повернули к больнице Брайдуэлла.
– В каком смысле?
– Ты оставишь меня здесь и вернешься в Вирджинию.
– Что? – Он повернулся и уставился на меня. – А ты что собираешься делать? Лечь в больницу?
Психиатрическая лечебница стояла на краю холма. Трехэтажное кирпичное здание с решетками на окнах. Мы остановились у будки охранника. За чугунным забором виднелась парковка. В будке сидел мужчина в синей униформе с эмблемой «Служба безопасности Брайдуэлла» на рукаве.
– Посетители?
Ли кивнул.
– Ладно. Сейчас запишу ваш номер, можете проехать.
Площадка была почти пустой, но Ли припарковался как можно дальше от главного входа.
– Ответь мне, Марен. Что ты собираешься делать?
– Это важно?
Ли устало вздохнул и вышел из машины.
– Не знаю, с чего ты вдруг начал себя вести так, будто тебе не все равно, – сказала я, когда он обошел автомобиль и открыл дверь с моей стороны. – Это ты говорил, что никогда не заводишь друзей.
– Я не собираюсь оставлять тебя здесь, если у тебя нет никакого разумного плана.
– Вернусь к Салли.
– Я сказал разумного, Марен. Этот мужик – шизик, и ты это знаешь.
– Он что, воткнул тебе в спину нож, пока ты спал? Отравил похлебку?
– Прекрати. Не строй из себя идиотку.
– Сейчас я увижусь с отцом, а то, что будет потом, не твое дело.
Его, похоже, всерьез задели мои слова.
– Ты и вправду так думаешь?
Я не смогла поднять голову и посмотреть ему в глаза.
– Да, я и вправду так думаю.
– А что, если передумаешь?
– Не передумаю.
– Передумаешь. Я знаю. Но я не смогу ошиваться тут постоянно, дожидаясь тебя, Марен.
Я закинула рюкзак за плечо и хлопнула дверью.
– Ну и не ошивайся.
9
Когда я сказала, что хочу повидаться с Фрэнком Йирли, женщина за стойкой приподняла тонкие накрашенные брови.
– Подождите. Я найду доктора Уорт.
За ее спиной на стене висел огромный увеличенный портрет седовласого мужчины в твидовом пиджаке. На позолоченной табличке под ним было написано:
«Какой бы диагноз ни поставил врач,
какое бы лекарство он ни выписал,
главный его инструмент – это сострадание».
– Доктор Уорт примет вас в своем кабинете, – сказала женщина. – Следуйте за мной.
Я зашла за ней в дверь за стойкой, и мы прошли по длинному серому коридору. Открыв одну из дверей, она взмахом руки предложила мне войти, но в кабинете было пусто.
– Подождите немного, – сказала она и вновь исчезла.
На письменном столе стояло стеклянное пресс-папье в виде лягушки, не прижимавшее никаких бумаг, а вдоль дальней стены выстроились шкафы с медицинскими книгами. Кабинет казался аккуратным, если не обращать внимания на огромное пятно от воды на потолке. Оно было разных оттенков коричневого, как если бы кто-то на втором этаже пролил много чашек чая. Окна выходили на парковку, и у меня екнуло сердце, когда я увидела на ней черный пикап.
Вошла женщина с коротко подстриженными рыжими волосами и в очках в толстой оправе. На вид она была старше мамы.
– Доброе утро, – сухо сказала она и уселась за стол. – Я доктор Уорт, директор психиатрической больницы имени Брайдуэлла. Мне сказали, вы приехали повидать Фрэнсиса Йирли?
Я кивнула.
– Если вам нужны доказательства того, что я его дочь, у меня есть свидетельство о рождении.
Я положила на стол голубой лист бумаги, но она даже не взглянула на него, а просто открыла картонную папку, которую принесла с собой.
– Боюсь, мистер Йирли очень болен, – начала она, пролистывая документы в папке. – Боюсь, что после долгих лет одиночества встреча с посетителями может доставить ему неудобства. И расстроить вас.
– Вы хотите сказать, что у него вообще не было посетителей за все время, что он здесь?
Она снова бросила взгляд на бумаги.
– Да, верно.
– Потому что никого не пускали или… никто не приезжал?
На лице доктора застыла гримаса профессионального сострадания.
– Я не знала, где он, – сказала я. – Если бы знала, то приехала бы гораздо раньше.
– Прошу вас, не вините себя. Честно говоря, в здравом уме я бы ни за что не разрешила несовершеннолетнему посещать пациента, находящегося в таком состоянии.
Она захлопнула папку и раскрыла мое свидетельство о рождении.
– Вам только шестнадцать. Где ваша мать? Она знает, что вы здесь?
Я обводила глазами контуры пятна на потолке, оно казалось мне теперь затерянным континентом на карте.
– Она не смогла приехать, но она… она знает, что я здесь.
– Я не позволю вам увидеться с ним без разрешения матери.
Я наклонилась вперед и схватилась за края стола доктора Уорт. Я буквально сдерживала в себе гнев.
– Я знаю, что мой отец не в порядке, доктор. Я просто хочу, чтобы он узнал о том, что я наконец-то здесь.
– Вы живете с матерью?
– Больше нет.
– И где же тогда?
Я сглотнула комок в горле.
– С другом?
Доктор Уорт взглянула на меня поверх очков.
– Понятно.
– Вы позволите мне встретиться с моим отцом?
Она вздохнула.
– Вряд ли он поймет, кто перед ним. Я знаю, вам не терпится встретиться с ним, но на самом деле никто не бывает готов к такому.
– Да, я понимаю, – сказала я.
Доктор Уорт подалась вперед и нажала кнопку интеркома.
– Дениз, не могла бы ты пригласить ко мне в кабинет Трэвиса?
Пока мы ждали, я посмотрела в окно.
Пикап исчез. Я закрыла глаза и глубоко вздохнула. «Я никогда больше его не увижу».
Минуту спустя дверь открылась, и в кабинет вошел мужчина в серой больничной форме – высокий, слегка полноватый и явно нуждающийся в стрижке. В нем сквозила какая-то мягкость, он чем-то походил на плюшевого медвежонка, и я с первого взгляда поняла, что он будет добр ко мне.
– Трэвис, мистер Йирли не спит?
Санитар улыбнулся и, прежде чем ответить, поприветствовал меня.
– Нет, не спит, доктор.
– Какое у него сегодня самочувствие?
– Относительно нормальное. Можно сказать, бодрое. Съел почти весь завтрак.
Доктор кивнула и повернулась ко мне:
– Я разрешу вам посмотреть на вашего отца минут десять. Ради вашей безопасности все это время вас будет сопровождать Трэвис.
«Ради моей безопасности?»
Если вы думаете, что представляете, как психиатрическая клиника выглядит изнутри, то, скорее всего, ошибаетесь. Там нет никаких орущих психов за решетками, протягивающих к вам руки между прутьями; санитары не укрощают их, стараясь сделать им укол и надеть на них смирительную рубашку, – ничего такого я не увидела. В общем зале по радио играла классическая музыка. Собравшиеся там люди разных возрастов играли в шашки или раскладывали пасьянсы, писали письма или рисовали акварелью. На некоторых были пижамы, на других обычная одежда. Никто не говорил сам с собой или с другими.
У окна сидела девушка со светлыми волосами и в безразмерном сером свитере. Она смотрела на лес за лечебницей, сложив руки на коленях, словно старушка. На ее лице застыло выражение ожидания, почти надежды на то, что когда-нибудь ночью из леса выйдут феи и спасут ее. Я вспомнила Рейчел.
Некоторые пожилые пациенты сидели в инвалидных колясках. Когда я проходила мимо, они поднимали головы, но, увидев, что у меня нет еды или лекарств, тут же теряли ко мне всякий интерес, как будто я для них вообще не существовала.
Одна пожилая женщина в кресле вязала шарф тупыми пластмассовыми спицами. Шарф, казалось, тянулся на многие метры, меняя цвета, складываясь петлями и теряясь в стоявшей рядом с ней на полу большой сумке с цветочным рисунком. Пальцы ее двигались с механической точностью, и она даже не смотрела на свою работу. Шарф для великана или ни для кого.
Трэвис провел меня через ряд вращающихся дверей и по длинному коридору. У двери в конце он остановился и снял с пояса связку ключей. Моего отца держат за тремя замками. Сердце у меня заколотилось.
В комнате за маленьким, обитым тканью столом спиной к двери сидел мужчина. Когда мы вошли, он не повернулся. Я скользнула взглядом по кровати: белая подушка, белая простыня, свисающие со спинок кожаные ремни. Я прошла чуть дальше, больше не отрывая глаз от профиля сидящего на стуле мужчины.
– Тут кое-кто хочет с тобой повидаться, Фрэнк, – с подчеркнутой мягкостью сказал Трэвис. – Некто, кто ждал этого момента очень-очень долго, правда?
Мальчик с фотографии в школьном альбоме давным-давно исчез. Мой папа поднял лицо с бледными водянистыми глазами. Под небритыми щеками заиграли мышцы, напряглась шея. Но он не улыбнулся и не заговорил.
– Привет, – прошептала я. – Привет, папа.
Папа: еще одно слово воображаемого языка. Глаза его расширились, по щеке скатилась слеза, челюсти сжались еще сильнее. Губы зашевелились, но я не поняла, что он хотел сказать. Сердце у меня сжалось.
«Он никогда не будет петь, готовя завтрак».
– А он… – начала я, – он… не может говорить?
– Это от лекарств, – тихо произнес Трэвис, подходя ко мне со стулом. – Может, присядешь?
Я села, а санитар положил руку на плечо папы. Другую руку, правую, он скрывал под обитым тканью столом.
– Все хорошо, Фрэнк. Успокойся. Все хорошо.
Мне же он сказал:
– Сначала я говорил, что слишком рано ждать тебя, что ты слишком маленькая, чтобы самой приехать сюда, но не думаю, что он понимал.
Трэвис помолчал.
– Честно говоря, я не ожидал тебя еще несколько лет.