Он нахмурился, словно в голову ему пришла какая-то мысль.
– Шест должен быть металлическим, чтобы не оставалось заноз.
– А как ты будешь есть? В доме должна быть кухня, но вдруг он сгорит?
– Ну, готовить мне будет жена. Еще не решил, делать кухню на земле или на дереве.
– А у твоей жены будет собственный дом на дереве?
– Не думаю, что ей понадобится отдельный дом, но если захочет, то пусть живет в доме на другой ветке. Может, она будет художницей или кем-то еще.
– Хорошие у тебя фантазии, – грустно вздохнула я.
– Ты чего? Я думал, тебе нравится в лесу.
– Мне нравится.
– Я думал, ты обрадуешься.
– Я обрадовалась. Но будет очень плохо, если мы не вернемся в лагерь.
– Ой, да мне наплевать. Подумаешь, буду убираться завтра в столовой, – беззаботно отмахнулся он. – Это того стоит.
Завтра. Слово прозвучало странно, как будто оно теперь совсем ничего не значило.
– Я не об этом.
– Завтра утром будешь волноваться. Посиди со мной, поиграем в «Старую деву», а потом поспим.
Я уселась рядом с ним, он взял колоду, и мы начали играть. Он протянул мне свои карты, а я выбрала одну (конечно же, «старую деву»). Я засунула ее в свои карты и предложила их ему, а он покачал головой и сказал, чтобы я их перетасовала. Я не могла сосредоточиться на игре. Я продолжала ощущать запахи чили, затхлой воды и ворсинок носков. Его задор, его мечты, его жажда приключений – у всего этого тоже были запахи, похожие на ароматы мокрой листвы, соленой кожи и горячего какао в жестяной кружке, которой была знакома форма его ладоней.
– Не хочу больше играть, – прошептала я.
«Он не вырастет. Никогда не станет лесным рейнджером. Никогда не будет скакать на коне. Не будет бороться с лесными пожарами. Не будет жить в доме на дереве».
Люк отложил свои карты и взял меня за обе руки.
– Не уходи, Марен. Я хочу, чтобы ты осталась.
Мне не хотелось уходить. Мне и вправду очень, очень хотелось остаться. Я наклонилась вперед и втянула носом воздух. Порошок чили, затхлая вода, ворсинки. Я прижалась губами к его шее и ощутила, как он замер в ожидании. Он положил руку на мои забранные в хвостик волосы и погладил, как гладят лошадь. Он тоже втянул воздух, запах чили усилился, и пути назад уже не было.
Я кое-как доковыляла от красной палатки к озеру, прошла по пирсу и бросила пакет для продуктов в воду. Потом сняла пижаму и забросила ее как можно дальше. Футболка с Русалочкой медленно тонула, пластиковый пакет, погружаясь в воду, булькал.
Я рухнула на пирс и принялась раскачиваться взад-вперед, сжимая ладонями лицо, чтобы подавить крик, но он так рвался изнутри, что у меня едва не лопнули глаза. Под конец я не смогла сдерживаться, поэтому легла на доски, опустила голову в воду и завыла, пока вода не обожгла мне ноздри.
И только когда я шла назад по тропинке между деревьев – замерзшая, мокрая и дрожащая снаружи, но страдающая от нестерпимого жара внутри – я вспомнила о маме. «Ах, мама. Ты больше не будешь любить меня, узнав, что я сделала».
Я как можно тише пробралась обратно в свою хижину и надела поверх купальника запасную пижаму. Если кто-то спросит, я отвечу, что ходила в туалет. Я лежала в кровати и дрожала, сжавшись в плотный комочек, как будто пытаясь оградиться от внешнего мира. Мне хотелось стать цикадой. Хотелось сбросить с себя кожу, оставить ее в кустах, чтобы никто не узнал меня, даже моя мама. Я стану совершенно другим человеком, и все забуду.
Утром пошел дождь. Ногти у меня были испачканы красным. Я накинула пончо, спрятала руки и побежала в уборную. Я терла и терла руки под краном, но все равно видела пятна. Из кабинки вышла какая-то девочка, подошла ближе, чтобы помыть руки, и странно посмотрела на меня. Сделать ногти чище было уже невозможно.
Вместе с другими я пошла в столовую, но тело онемело так, что я не чувствовала ног. Я взяла вафлю, но она показалась мне совершенно безвкусной. Потом нас построили, и перед нами выступил директор лагеря.
– Нам очень жаль, но сегодня из лагеря пропал один из ваших товарищей. Ради вашей безопасности мы сообщили об этом родителям, и всех вас заберут сегодня после обеда. Вы можете закончить завтрак, а потом возвращайтесь в свои хижины. Никому не разрешается куда-либо выходить, пока не приедут родители.
Мы вереницей вышли из столовой и увидели фургон журналистов местного новостного канала. Директор лагеря отказался давать интервью.
Девочки в моей хижине сгрудились за общим столом.
– Я была в уборной и слышала, как директор снаружи разговаривал с вожатыми, – прошептала одна из девочек. – Они думают, что Люка убили.
Другие взволнованно заохали.
– Почему они так думают? Кто мог его убить?
– Девочки! – повысила голос наша вожатая, стоявшая в другом углу у двери с сеткой. Она, скрестив руки, наблюдала за тем, как тропинка между деревьев под дождем превращается в грязное месиво. – Никаких больше разговоров на эту тему. Хватит, пожалуйста.
Раньше она всегда была веселой, с удовольствием заплетала нам косы, играла с нами в карты. Это я была виновата в том, что она больше не улыбалась, я была виновата в исчезновении Люка, виновата в том, что все отправляются домой. Я лежала на кровати, отвернувшись к окну, и делала вид, что читаю.
Буря продолжает бушевать, и поток грязной воды усиливается, доходя вам до груди. Вы несколько дней подряд бредете по джунглям, не находя сухого места для ночлега. Лишившись сил, вы закрываете глаза и погружаетесь в воду с головой. Течение уносит вас прочь.
КОНЕЦ
Тяжело вздохнув, я захлопнула книгу. Хотелось бы такого конца.
– Говорят, прошлой ночью Люк пошел в лес, – произнесла та же девочка, но еще тише. – Говорят, его нашли в спальном мешке, всего окровавленного и все такое.
– Я сказала, хватит!
Никто больше не говорил. Другие девочки начали плести новые браслетики дружбы, пока я сидела в углу и мечтала о том, чтобы провалиться сквозь землю. Через час начали подъезжать первые родители. Девочки одна за другой выходили с одеялами в руках.
Приехала моя мама, бледная, и провела меня за руку до парковки. Другие родители стояли группами, скрестив руки и тревожно теребя ключи. Шептались между собой о чем-то, но я не слышала, о чем именно.
«…Убежал… никто не проследил… дисциплина в лагере никакая… директор вообще в ус не дует… слава богу, моя Бетси жива и в порядке, ведет себя лучше, чем эти всякие… Говорят, точно не медведь… Спальный мешок весь в крови; точно не выжил… Может, озеро все обыскать… Всех опросили в радиусе десяти миль – может, кто-то из живущих поблизости…»
А где его родители? Если они приехали раньше мамы и увидели меня, поняли ли они, что это я? Я сбросила с себя ее руку и побежала обратно в хижину.
Все давно ушли; простыни лежали кучей в углу. Я бросилась на голый матрас и уткнулась в комковатую старую подушку. Вошла мама, села на краешек кровати.
– Марен, – пробормотала она. – Марен, посмотри на меня.
Я оторвала лицо от подушки, но не смогла заставить себя посмотреть ей в глаза.
– Посмотри на меня.
Я посмотрела на нее. Она выглядела довольно спокойной для человека, чья дочь только что сожрала кого-то.
– Скажи, что это неправда.
Я снова спрятала лицо.
– Не могу.
Ей пришлось довести меня до машины.
«Бедняжка, – говорили другие родители. – Она приняла это близко к сердцу».
Мама хотела, чтобы мы уехали немедленно. Лагерь «Амиуаган» находился от нас часах в трех езды, но директор знал наш адрес, и, если он выяснит, что ночью я была с Люком, он точно нас найдет. Мама спокойно объяснила мне все это и добавила, что я должна как можно скорее собрать вещи.
– То есть мы уезжаем совсем-совсем?
Сев в машину, я наклонилась и положила подбородок на переднее сиденье. Дворники уныло скрипели, елозя по ветровому стеклу. Асфальт, втягиваясь под колеса, превращался в расплывчатую серую дымку. Меня охватило странное ощущение. Так что, мне придется пойти в третий класс в новой школе?
– Даже не знаю, есть ли у нас другие варианты.
– Ты говорила, что я всегда должна говорить правду.
Мама вздохнула.
– Да, говорила. Да, ты должна говорить правду. Но я вот сейчас подумала, Марен… Нельзя об этом никому рассказывать. Никто не поверит…
– Но если ты расскажешь про Люка и еще расскажешь про Пенни…
– Не все так просто. Бывает, что люди признаются в убийствах, которые они не совершали…
– Зачем?
– Ну, чтобы привлечь к себе внимание, наверное.
Мы ехали молча, но мне казалось, что слова мамы повисли в воздухе, а я согласилась с ними. Да, я убийца. Я подумала о Люке, о его коне, о том, как он бы плавал на сто миль. Я пыталась не думать о его пальцах, о печенье, о том, насколько теплой была его кровь, на вкус напоминавшая старую мелочь.
Мне показалось, что в ухо ко мне заползла цикада. Я сгорбилась и уткнулась лбом в окно, но жужжание цикады только усилилось.
«Трусиха. Не будь такой девчонкой. Ты же знаешь, как плавать вечно».
У меня заболело ухо, но я повторяла себе, что это ничто по сравнению с той болью, какую испытывал он.
– Но ты же говорила, что никто на самом деле не сожалеет о том, что совершил, – пробормотала я.
Минуту-другую мама не отвечала, и я подумала, что она больше ничего не скажет.
– Когда-нибудь тебе придется ответить за это, – произнесла она, не отрывая взгляд от дороги. – Когда-нибудь кто-то поверит тебе.
«Лучше бы мне ответить за это прямо сейчас, – подумала я и потерла ухо. – Я готова отдать себя. Мою жизнь за его».
Мама посмотрела на меня через зеркало заднего вида.
– Что не так?
– Ухо болит.
К тому моменту, когда мы припарковались, боль уже заглушила все ужасы прошедшей ночи. Я слышала, как она бормотала, вытаскивая меня из машины: «Я знала, что озеро грязное… Вряд ли им капали в уши после купания… Не надо было отправлять тебя в этот дурацкий лагерь…» Но все ее слова звучали странно, как если бы она произносила их за тысячу миль отсюда. Она уложила меня на кровать и вытряхнула из флакончика две таблетки.