Я не стала лгать – по крайней мере, не слишком откровенно. Рассказала, что миссис Хармон помахала мне рукой и улыбнулась на прощанье, что Салли выращивал на ферме овощи и добывал оленину и что Ли познакомился со мной ночью на стоянке у «Уолмарта», куда приехал на своем черном пикапе. О моем отце мы не говорили.
Трэвис жил в маленьком синем одноэтажном домике в получасе езды от больницы, в направлении хижины Салли. Еще один уютный и пустой дом. Меня уже начинало раздражать однообразие происходящего.
На маленьком столе у плиты уже стояли тарелка и стакан, лежали столовые приборы. На ситцевой салфетке, снова напомнившей мне о миссис Хармон.
– Прошу извинить меня, – сказал Трэвис, открывая ящик и доставая второй набор посуды и столовых приборов. – Не ожидал сегодня гостей.
– Вы живете один?
Он кивнул.
– С тех пор как скончалась мать.
– О. Сожалею.
Трэвис открыл холодильник, наклонился и обеими руками вынул из него кастрюлю с крышкой.
– В прошлый выходной приготовил тушеное мясо. По рецепту матери. Хочешь попробовать?
– Конечно.
– Надеюсь, тебе понравится, – сказал он, ставя кастрюлю на плиту.
– Уверена, оно очень вкусное.
Он улыбнулся, поднял крышку и помешал.
– Раньше я никогда не готовил для себя, но, как оказалось, это здорово. Мне нравится готовить по старым рецептам матери, потому что я на время забываю, что ее больше нет.
– Вы всегда здесь жили?
Трэвис кивнул.
– Уютный домик, тебе так не кажется? Никогда не хотел жить где-то еще.
Чтобы приободрить его, я одобрительно оглядела кухню и посмотрела в гостиную. Диван был накрыт вязаным пледом, в углу стояло кресло-качалка, такое хрупкое, что казалось, будто оно сделано из спичек. Трэвис прошел по дому, открывая окна, и, увидев, как я разглядываю кресло, сказал:
– Оно в моей семье уже полторы сотни лет. Меня в нем качала мама. А бабушка качала отца. И так до первых поселенцев.
Посмотрев на лоскутный коврик на полу, он задумчиво улыбнулся.
– Наверное, его сделал мой прапрапрапраде- душка.
– А у вас есть братья или сестры?
Улыбка Трэвиса поблекла.
– Не-а. Только я. Ты, должно быть, тоже единственный ребенок.
Я кивнула.
– После родов мать сильно болела. Врачи сказали, она не может позволить себе родить еще одного.
– О, – вздохнула я.
Кипящая на плите кастрюля источала чудесный аромат, разлетавшийся по всему дому. У меня громко заурчало в животе, и мы оба рассмеялись. Трэвис положил каждому по большой порции. Прежде чем взяться за свою ложку, он сжал ладони и склонил голову.
Тушеное мясо определенно удалось, но когда Трэвис оторвался от еды и пристально посмотрел на то, как я ем, мне стало немного не по себе.
– Что-то не так? – спросила я.
Он покачал головой, слабо улыбнулся и опустил ложку в миску. Мы съели добавку, а потом еще одну. В окна залетал прохладный вечерний ветерок. На дереве во дворе сидела какая-то птица, распевая незнакомую мне песню.
Трэвис не позволил мне помыть посуду.
– Чувствуй себя как дома, – сказал он, поворачиваясь к раковине. – На десерт я принесу тебе сладкое печенье с лимонадом.
Я уселась на диван.
– Не стоит так утруждаться, спасибо.
– Я не утруждаюсь.
Он помолчал, сжимая в руке мыльную губку.
– Просто так приятно снова о ком-то заботиться.
Он покачал головой, как будто споря сам с собой.
– Нет, не о ком-то – о тебе, дочери Фрэнка. Твоему отцу я никогда не смогу приготовить ужин, но смогу хотя бы тебе.
В комнате повисло неловкое молчание. Закончив мыть посуду, Трэвис взял упаковку лимонада, налил два стакана и разложил на блюде печенье из коробки. Поставив угощенье на кофейный столик, он сел рядом со мной, глубоко вздохнул, и я поняла, что мне не понравится то, что он сейчас скажет.
– Мне нужно кое-что тебе сказать, – медленно начал он, – кое в чем признаться.
Он вдруг показался мне не таким уж похожим на плюшевого мишку.
– Признаться?
– Мне действительно не хочется, чтобы тебя сцапали органы опеки. Все правда. Я правда хочу помочь тебе.
Меня накрыла усталость.
– Просто скажи, Трэвис. В чем дело?
Он снова глубоко вздохнул.
– Это я виноват в том, что твой отец так с собой поступил.
– Что? – уставилась я на него. – Как?..
– Я подумал, что ему будет легче, если я найду доказательства того, что он не одинок, что он не единственный. Я долгие месяцы искал нужных людей, думал, как задавать правильные вопросы. Я понимал, что это опасно, но мне было наплевать на опасность.
– Каких людей? – спросила я. – Какие вопросы?
Взгляд у Трэвиса стал грустный и серьезный.
– Ты умная девочка, Марен. Я знаю, почему ты продолжаешь задавать вопросы, ответы на которые тебе уже известны.
Я уставилась на блюдо с печеньем. Еда вдруг комом встала у меня в горле.
– Зачем вы мне это говорите?
– Я знал, что ты приедешь, – продолжил Трэвис. – Я знал, что ты окажешься такой же, как он.
У меня вдруг возникло такое же ощущение, как в тот раз с миссис Хармон, когда она лежала мертвая на диване, – как будто я парю в нескольких милях над своим телом.
– Понимаешь? – тихо спросил он. – Я виноват, потому что рассказал ему о том, что узнал. Я думал, это утешит его, но я не сообразил, что он подумает о тебе. Это было ужасное время, – пробормотал он. – И для него, и для меня.
Он поднял голову. В бледных глазах сверкал страх.
– Ты понимаешь, что я пытаюсь сказать?
Я покачала головой.
– До этого ему и в голову не приходило, что ты можешь оказаться такой же. Эта мысль сломила его, Марен. Вот почему он… он… – Трэвис с трудом сглотнул, мельком глянул на меня и снова уставился в пол. – Вот почему он покалечил себя. Из-за меня. Я пытался помочь, но сделал только хуже.
Он прижал ладони к глазам.
– Но такова вся моя жизнь. Пытаюсь помочь, но не получается. Только все порчу.
Мне стало дурно. Я не винила его – просто хотелось, чтобы он ничего такого не рассказывал.
– Ты не виноват, Трэвис.
Он вытер глаза и попытался выдавить из себя улыбку.
– Не верю, но когда ты так говоришь, мне становится лучше.
– Не понимаю, – сказала я, немного помолчав. – Ты что, вправду искал таких, как мы?
– Меня заинтересовали такие люди. – Он пожал плечами. – Как заинтересовали бы всякого. Захотелось узнать, как, казалось бы, обычный, совершенно нормальный на вид человек вроде тебя может проглотить кого-то, словно голодный великан из сказки. Я этого не видел, но знаю, что это возможно. Я знаю, что такое бывает на самом деле.
– А ты не боялся, что тебя… – Мой вопрос повис в воздухе.
Трэвис вздохнул.
– Какая разница…
Впервые за все время выражение его лица мне не понравилось.
– Меня все равно никто не любит, – он сказал это почти сердито.
– Куда ты ездил? Как нашел их?
– Несколько лет назад у меня был друг из полиции, и однажды мне представился случай расспросить его. Я рассказал кое-что из того, что знал – не называя Фрэнка по имени, конечно, – а он сказал, что лишь немногие полицейские готовы обсуждать эту тему. Люди все время пропадают, а когда тела не находят, то это списывают на подобные случаи. Иногда полицейские знают, кто это сделал, но никто еще не смог предоставить доказательств. «Едоки» бывают с виду самыми обычными людьми, законопослушными, благонадежными и все такое. Друг даже назвал кое-какие имена. Вот так я их и нашел. Встретился с некоторыми в баре, куда они заходили перед тем, как вернуться с работы к жене и детям. С женщинами или детьми я не встречался, хотя о них мне рассказывали. Женщины тоже такое делают.
Он поставил локти на колени, закрыл глаза и потер переносицу, как мама.
– Не удивлюсь, если среди них бывают и полицейские. У моего знакомого были подозрения.
Мне опять вспомнилась вышивка над входом в полицейский участок – я подумала, насколько ошибочным было то высказывание.
– Невозможно так жить все время, не пытаясь сбежать, – сказала я.
«Или не оказавшись за решеткой», – добавила я мысленно.
Все мечты о том, как мы будем жить с отцом под одной крышей и заниматься всем тем, чем занимаются обычные семьи, теперь казались мне глупыми и нелепыми.
Трэвис покачал головой и посмотрел на меня.
– Каждый раз вы с матерью по-быстрому собирались и переезжали на новое место?
Я кивнула.
– А ты никогда не задумывалась о том, что было бы, если бы вы остались?
Я покачала головой.
– Может быть, и ничего, – сказал он. – Но вы думали, что вам нужно сбежать, вот вы и сбегали.
Я встала и принялась расхаживать по комнате, не в силах находиться так близко от него после всего сказанного.
– Я кое-чего не понимаю, – сказала я. – Почему ты не боишься нас?
Он продолжал смотреть в пол, поэтому я продолжила:
– Единственное объяснение, какое приходит мне в голову, – это то, что ты один из нас… Но мне кажется, это не так? Верно?
Он покачал головой.
– Нет, – ответил он тихо, неожиданно хриплым голосом. – Нет, я не один из вас.
– Тогда почему? Почему ты так… озабочен нами?
Когда он начал плакать, во мне смешались два чувства – жалость и смущение.
– Я так одинок, Марен. И всегда был, всю жизнь. Я пытался – поверь мне, пытался – завести друзей. Но когда умерла мать, я понял, что в мире не осталось ни одного человека, который любил бы меня.
– Ты же сказал, что у тебя был друг-полицейский!
Трэвис угрюмо покачал головой:
– Да какой друг! Так, знакомый.
Когда он поднял голову и посмотрел мне в глаза, мне показалось, что передо мной сидит не мужчина, а безутешный мальчик.
– Ты меня понимаешь, я знаю, – сказал он. – У тебя родители живы до сих пор, но ты такая же одинокая, как и я.
– Ты не такой, как я, Трэвис. Ты хороший человек. Ты можешь выйти в мир и завести настоящих друзей. Я знаю, что можешь.