Гиммлер жадно слушал этот голос, говоривший почти с нежностью, эти слова, которые так просто было понять, и, как загипнотизированный, смотрел на эти ладони и пальцы, которые столько раз дарили ему избавление от адских болей. На его глазах блестели слезы, и стоявший в них образ Гитлера заволакивался дымкой, рассеивался, исчезал.
Гиммлер судорожно схватил руку доктора и простонал:
— Да, дорогой Керстен, я верю, что вы правы. Но что я скажу фюреру? Мне так плохо, что у меня мысли путаются.
Доктору пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы скрыть свою радость.
— Это очень просто, — сказал он безразличным тоном человека, которого совершенно не трогают политические проблемы. — Очень просто. Вы скажете, что не можете заниматься двумя делами одновременно. Расскажите о том, что кораблей не хватает, о забитых дорогах, покажите, насколько этот сверхчеловеческий труд опасен для вашего здоровья, и что если так будет продолжаться, то вы не сможете осуществить вашу главную задачу — реорганизацию войск СС.
— Это так, это правда! — закричал Гиммлер. — Но как же я пойду к фюреру? Мне так плохо, что я даже двигаться не могу.
Керстен спросил чуть охрипшим голосом:
— Вы точно решили? Это так? Точно так? Без этого, я вам повторяю, я ничего не смогу.
— Даю вам слово, слово немецкого генерала, — простонал Гиммлер. — Только дайте мне силы.
Тайная радость Керстена была такой буйной, что он с удивлением для себя подумал: «Будь спокоен, приятель, через полчаса ты прекрасно сможешь туда пойти».
Никогда еще он не был так уверен, что его лечение подействует. Никогда еще он не чувствовал ни такого прилива горячей крови от запястий до самых кончиков пальцев, ни такого воодушевления. И Гиммлер, который считал уже, что обречен на нескончаемые муки, получил наконец из его рук желанное блаженство. Боясь пошевелиться, лишь бы не помешать, он потихоньку начал расслабляться и дышать. Время от времени он бормотал, не веря сам себе:
— Я думаю… Мне кажется, что боль уходит.
Потом он замолчал, как будто раздавленный свалившимся на него счастьем. Керстен работал в тишине. Когда он закончил, Гиммлер медленно поднялся, глубоко вздохнул и воскликнул:
— Мне лучше… У меня ничего не болит!
— Это все только потому, что вы приняли решение поговорить с Гитлером, — отозвался Керстен. — Сделайте это поскорее. Неизвестно, когда спазмы опять начнутся.
— Я пойду, я побегу, — закивал Гиммлер.
Он взял свои вещи, торопливо оделся.
Вдруг в комнате зазвонил телефон.
— Да, это я, — сказал в трубку Гиммлер.
Он молча выслушал, что ему говорили, потом повесил трубку, повернулся к Керстену и произнес:
— Югославская кампания закончена. Гитлер возвращается в Берлин и приказал мне следовать за ним.
Он натянул китель и добавил:
— Собирайте вещи. Наш поезд уже под парами.
Гиммлер опять говорил приказным тоном. И Керстен, который знал, как меняется поведение рейхсфюрера, когда он чувствует себя лучше, и насколько он становится неуязвим, не мог отделаться от мысли: «Я слишком быстро поставил его на ноги. Он придет в себя, забудет свое обещание и вернется к фанатичной решимости в назначенный день оторвать голландцев от Голландии».
Но в эту ночь сама судьба помогала Керстену. В поезде у Гиммлера опять случился сильнейший приступ. И пока специальный поезд мчался в ночной темноте, Керстен должен был еще раз лечить рейхсфюрера. Сеанс был успешным. Однако доктор продолжал массаж до самого прибытия поезда на вокзал в Берлине.
— Вот видите, — сказал доктор своему пациенту, — уже труднее, уже гораздо дольше. В вашем сознании все еще застряла эта история с депортацией. Надо выбросить ее из головы, иначе все начнется заново.
— О, будьте спокойны, дорогой Керстен! Я все понял, — ответил ему Гиммлер.
Он поехал к Гитлеру прямо с вокзала. Через два часа он позвонил Керстену:
— Фюрер столь же великодушен, сколь и гениален. Он посочувствовал моей усталости. Депортация отложена. У меня есть письменный приказ, я вам его покажу.
Пока Керстен слушал это невероятное сообщение, Элизабет Любен была рядом с ним. Он пересказал ей все слово в слово. Потом они долго сидели вместе и молчали.
Измученный Керстен уехал отдохнуть в Хартцвальде. Он ничего не рассказал жене о том, что ему пришлось пережить за последние несколько недель. Но он собрал в своем саду букет цветов и поставил его на письменном столе в кабинете перед собственноручно подписанными портретами Вильгельмины, королевы Голландии, и ее мужа, принца Хендрика, которые он хранил, несмотря на лютую ненависть нацистов.
Глава седьмая. Геноцид
За все время, пока шел спор о депортации голландцев, в голову Гиммлера ни разу не закрались подозрения, что у доктора есть другие мотивы, кроме врачебного долга и дружеской заботы.
Со своей стороны, Гитлер без малейшего недоверия согласился с теми доводами, которые приводил Гиммлер, — здоровье, слишком много важных задач одновременно, расстановка приоритетов — и поэтому разрешил рейхсфюреру приостановить массовое переселение. И мог ли вообразить Гитлер, что его самый давний, самый верный и самый ревностный последователь подпадет под еще чье-то влияние, кроме его собственного?
Но был один человек, чьи обязанности и свойства характера не предполагали излишней доверчивости. Гейдрих сразу подумал про доктора. Пока он не мог ничего сделать. Он ждал.
Среди главных деятелей режима Керстен как постоянный личный врач обслуживал только Гиммлера. Но другие высокопоставленные чиновники тоже обращались к нему за помощью.
Первым был Риббентроп. Министра иностранных дел Третьего рейха Керстен ненавидел за его тщеславность, чванство, наглость и безрассудство, поразительное для человека, занимающего такой пост. Чувства, которые испытывал доктор, нашли отражение в том, что он запросил с Риббентропа такой внушительный гонорар, что тот сам отказался от лечения.
Потом появился Рудольф Гесс[39]. К нему доктор относился совсем по-другому. Психическая неуравновешенность Гесса была очевидной. Но по сравнению с другими сумасшедшими или полусумасшедшими руководителями Третьего рейха, безумие которых было отвратительным и опасным (мания величия, фанатизм, расизм, садистские наклонности), бред Гесса выглядел безобидным и незначительным. Он просто все время находился в состоянии ребяческого восторга. Он обожал романы Жюля Верна и Фенимора Купера про индейцев, живших в американских прериях в XIX веке. Когда он видел на улице девушку, идущую под руку с солдатом, он растроганно всхлипывал: «Какое идеальное слияние чистоты и мужественности!»
Гесс был крайне религиозен и безудержно склонен к мистике. Он очень сокрушался по поводу того, что война несет разрушение и опустошение, поэтому решил, что после войны поселится где-нибудь в глуши и будет вести жизнь аскета. В ожидании этого он мечтал совершить какое-нибудь великое дело (он еще не придумал, какое именно), которое послужит Германии и всему человечеству, войне и миру и навсегда останется в памяти потомков. Говорить об этом он мог без конца. В то же время он очень расстраивался, что, будучи прекрасным летчиком, не может участвовать в боях. Гитлер, который его очень любил и ценил, категорически запретил ему это.
Керстен лечил Гесса от спазмов в животе и симпатических нервных приступов. Но Гесс обращался еще и к другим врачам, а кроме того, к знахарям, колдунам и астрологам.
В начале мая 1941 года он сказал Керстену:
— Решено. Я сделаю кое-что великое, это потрясет весь мир.
Двенадцатого мая на личном самолете он тайно улетел в Великобританию, будучи свято уверен в том, что сможет уговорить англичан подписать мирный договор, в котором так нуждался Гитлер, чтобы ему было легче завоевать оставшуюся часть Европы.
Гесс приземлился в Шотландии, где был арестован и посажен в тюрьму[40].
Если эта новость и не потрясла мир, то, во всяком случае, стала тяжелым ударом для нацистской партии, в которой Гесс занимал пост генерального секретаря, и для самого Гитлера, любимым заместителем которого он был.
Через два дня после этого сумасбродного поступка Керстену дали знать, что в три часа дня он должен явиться к Гейдриху. Этот приказ сильно обеспокоил доктора: Гитлер приказал арестовать всех врачей — настоящих или мнимых, — с которыми виделся Гесс за несколько дней перед отлетом. Он боялся, что тот пустился в откровения, опасные для партии и государства.
Поэтому перед тем, как пойти к Гейдриху, Керстен зашел к Гиммлеру. Но тот неожиданно уехал в Мюнхен и взял с собой Брандта. Керстен обратился к дежурному офицеру СС:
— Пожалуйста, обязательно предупредите рейхсфюрера по телефону, что я через несколько минут должен явиться к Гейдриху. Это очень важно.
Офицер обещал передать сообщение.
Ровно в три часа Керстен вошел в приемную Гейдриха. Комната была пуста. Прошло полчаса — никто не приходил, и никто Керстена никуда не вызывал. Он решил пойти разузнать что-нибудь, но двери приемной оказались заперты снаружи.
Керстен был очень хладнокровным и терпеливым человеком. Он постарался взять себя в руки. Наконец появился Гейдрих — как всегда, элегантный, ухоженный и любезный.
— Простите, я задержался, — извинился он. — Сейчас очень много работы.
А потом спросил:
— Рассказывал ли вам Гесс что-то, имеющее отношение к государственным делам?
— Ничего, — ответил Керстен.
Гейдрих посмотрел на него холодными светлыми глазами, улыбнулся и предложил сигарету.
— Спасибо, я не курю, — отказался Керстен.
Он вспомнил, что Гиммлер рассказывал ему про сигареты с наркотиком, которые дают людям во время допросов, и добавил:
— В любом случае мне не хотелось бы курить ваш волшебный табак.