Крепкий сон прервал шофер Гиммлера — он ворвался в комнату, как безумный, и заорал:
— Вставайте, доктор, вставайте! Чудовищное покушение! Но фюрер жив[60].
Доктора разбудили так резко, что он ничего не понял из этих криков и стал расспрашивать шофера. Но тот уже исчез, оставив дверь настежь открытой. Керстен зевнул, оделся и пошел к бараку, где жил Гиммлер. Рейхсфюрер стоял за рабочим столом и нервно перелистывал бумаги и личные дела.
— Что произошло? — спросил доктор.
Гиммлер ответил быстро и почти не разжимая губ:
— Фюрера пытались убить прямо в его Ставке. Бомба…
Ставка Гитлера была в сорока километрах от штаб-квартиры Гиммлера. Поэтому, подумал Керстен, мы не услышали взрыва.
Рейхсфюрер продолжал торопливо перебирать бумаги.
— У меня есть приказ арестовать две тысячи офицеров.
— Столько виновных? — воскликнул Керстен. — И вы всех знаете?
— Нет, — сказал Гиммлер. — Инициатор покушения — полковник. Вот почему у меня официальный приказ арестовать две тысячи офицеров — и казнить.
Гиммлер отложил бумаги, которые изучал, в папку и понес ее в угол комнаты, где стоял аппарат особенной формы. Керстен хорошо знал, для чего он нужен… Это была машина для уничтожения, превращения ненужных документов в пыль. Гиммлер засунул туда пачку бумаг и нажал кнопку. Аппарат заработал.
— Что вы делаете? — спросил его Керстен.
— Уничтожаю нашу стокгольмскую переписку… Никогда не знаешь… — сказал рейхсфюрер.
Этот жест, этот страх — Керстен увидел, как в одну секунду все его усилия, все надежды превратились в ничто, как пачка бумаг в металлических зубьях машины. Он воскликнул:
— Какое несчастье, что покушение не удалось! Путь для вас был бы открыт.
Гиммлер дернулся, как ошпаренный. На его лице было написано недоумение, монгольские скулы тряслись.
— Вы что, действительно думаете, что для меня было бы лучше, если бы покушение удалось? — тяжело дыша, спросил он.
Потом, увидев, что доктор пытается что-то ответить, он пронзительно завопил:
— Нет, нет, замолчите! Я не имею права даже думать об этом! И вам запрещаю думать об этом! Даже помыслить об этом отвратительно! Я верен моему фюреру еще больше, чем прежде, и я уничтожу всех его врагов!
— Тогда, — сказал Керстен, — вам надо будет уничтожить почти девяносто процентов собственного народа. Вы же сами мне говорили: с тех пор как пошли неудачи на фронте, не наберется и двадцати процентов немцев, которые бы поддерживали Гитлера.
Гиммлер молчал. Потом, как бы пытаясь отомстить себе самому за свое отчаяние, он сказал с холодной злобой:
— Я сейчас же вылетаю в Берлин. На аэродроме в Темпельхофе меня уже ждут Кальтенбруннер и его сотрудники. — Он сжал зубы, отчего скулы выступили еще сильнее. — Мы немедленно начнем работать.
Гиммлер, конечно, понял, какой ужас и отвращение вызвали у Керстена его слова. Он сухо добавил:
— Что же касается вас, то я прошу, сегодня же садитесь на поезд, отправляйтесь в Хартцвальде и ждите моих инструкций.
Керстен провел в поместье десять дней. Все это время погода стояла прекрасная. По берегам ручьев, в чаще леса, в прохладных спальнях царил чарующий покой. Трое мальчишек играли на солнце. Трава и ветви деревьев потрескивали от жары или шелестели под ночным ветерком.
А в это время Гиммлер, Кальтенбруннер и их свора перепахивали всю Германию. Шла безжалостная охота на людей. Заговорщики посмели покуситься на жизнь фюрера. Сотни как невинных, так и виновных расплачивались за оскорбление величества, за святотатство. Истязатели ломали руки и ноги. Топоры в руках палачей и виселицы работали день и ночь. Офицеров в форме вешали в мясных лавках на крюках для свиных и говяжьих туш, зацепив за горло.
Керстен всеми силами внутренней концентрации, которой его когда-то научил доктор Ко, отказывался допускать эти картины в свое сознание. Он должен был отдохнуть, воспользоваться предоставленной ему передышкой. Скоро ему понадобятся все силы, чтобы вновь манипулировать Гиммлером, чтобы опять убедить его освободить заключенных из лагерей. Убедить Гиммлера, которому покушение на фюрера снова вернуло фанатичную верность Гитлеру. Гиммлера, подгоняемого страхом и безумной яростью своего хозяина, желавшего видеть повсюду дымящуюся кровь своих жертв.
Но теперь у самого Гиммлера, охотника на людей, союзником и подмастерьем по части пыток и убийств был главный и неистовый враг доктора — Кальтенбруннер.
Рано утром 1 августа Керстену позвонили из Хохвальда. Гиммлер вернулся в свою штаб-квартиру. Ему было очень плохо после напряженной работы, которую он только что выполнил. Доктора просили приехать сегодня же днем на вокзал в Берлине и сесть в личный поезд рейхсфюрера, направлявшийся в Восточную Пруссию.
Керстен спокойно и не торопясь позавтракал в семейном кругу. Он заказал машину на три часа дня. Этого было более чем достаточно. Поезд уходил ближе к вечеру. Что же касается дороги, то он ездил по ней столько раз, что его старый шофер знал на ней каждый поворот и каждую улицу в Ораниенбурге, единственном сколько-нибудь большом городе, через который надо было проехать.
Хорошо подкрепившись и выпив очень сладкого кофе, Керстен расцеловал своих и направился к автомобилю.
Шофер уже открыл дверь, но тут вдруг появился военный мотоцикл, едущий на большой скорости.
Солдат СС, покрытый пылью и потом, затормозил прямо перед Керстеном, спрыгнул с седла и протянул ему конверт со словами:
— От полковника Шелленберга. Очень срочно, господин доктор.
Керстен взял письмо и, так же как он делал всегда, отправил солдата отдохнуть и освежиться на кухню. Потом он спокойно и без особого любопытства распечатал конверт. Шелленберг часто посылал доктору записки или конфиденциальные ответы, чтобы его поддержать или что-то ему объяснить по поводу его ходатайств перед Гиммлером.
В конверте было письмо, написанное на бумаге обычного размера. Но в этот листок был вложен другой, гораздо меньше, сложенный вчетверо. Он упал на землю, и доктор его не заметил. Керстен поудобнее облокотился на машину, поставил палку рядом и принялся читать.
Но как только он разобрал первые слова, его лицо окаменело. Шелленберг писал:
«Будьте осторожны… Кальтенбруннер принял решение вас убить. Будьте предельно осторожны. Опасность неминуема. Несмотря на всю защиту, предоставленную вам Гиммлером, Кальтенбруннер решил с вами расправиться».
Больше в письме ничего не было. Керстен глубоко вздохнул и помотал головой, как будто оглушенный сильным ударом. Он наконец заметил маленький листок у себя под ногами, наклонился и поднял его. Там было написано: «По вашему обычному маршруту через Ораниенбург ехать нельзя. Поезжайте другой дорогой, в объезд через Темплин. Ваш обычный путь смертельно опасен».
Первым делом Керстен инстинктивно вернулся в дом и взял из ящика большой револьвер, на который у него было специальное разрешение Гиммлера. Он спрятал его в карман пальто. После чего он стал размышлять. Надо ли следовать совету Шелленберга? Конечно, между ними установились прекрасные отношения. Но этого было совершенно недостаточно, чтобы слепо верить начальнику разведки войск СС. Единственным настоящим и надежным другом Керстена в окружении Гиммлера был Брандт. Для Шелленберга же превыше всего были его собственные амбиции и холодный расчет. Его совет мог быть хитростью, уловкой, средством избавиться от Керстена. По какой причине? В чью пользу? Как разобраться в той скрытой, но беспощадной войне за превосходство, в интригах и контринтригах, которые плели заместители Гиммлера?
Одной рукой доктор вытер выступивший на лбу пот. Другая сжимала револьвер в кармане легкого пальто.
«Спокойно… — сказал себе Керстен. — Надо подумать».
Он попытался вспомнить все, что знал о характере Шелленберга. В окружении Гиммлера у него был только один опасный соперник, только один заклятый враг — Кальтенбруннер. И именно сейчас кровавая работа, которую шеф гестапо выполнял вместе с Гиммлером, дала ему больше шансов потеснить начальника разведки в глазах хозяина и заслужить его благорасположение.
Перед лицом такой серьезной угрозы Шелленбергу было выгодно не только поберечь доктора, но и оказать ему существенную услугу — чтобы Керстен потом не остался в долгу и поддержал его перед Гиммлером в борьбе против Кальтенбруннера. Для Шелленберга это было бы наилучшим средством восстановить равновесие.
За окном взревел мотор. Керстен вышел из дома и увидел, как эсэсовский мотоциклист исчез за поворотом аллеи.
Доктор сел в машину и сказал шоферу:
— Отправляемся… Но сегодня через Ораниенбург не поедем… Мне больше нравится другая дорога, через Темплин. Надо же иногда что-то менять.
Во время поездки никаких происшествий не было. Керстен вовремя добрался до вокзала в Берлине и сел в специальный поезд до штаб-квартиры Гиммлера. Закрывшись в купе, он сразу внимательно перечитал обе записки Шелленберга и убедился, что они не заманивали в ловушку. Но можно ли быть уверенным, что это не было вымыслом или блефом, призванным дешево купить признательность доктора своему спасителю?
На следующее утро Керстен доехал до ответвления железной дороги, которая вела в Хохвальд. Личная машина Гиммлера уже ждала там. Его тут же отвезли в барак рейхсфюрера. Он лежал на неудобной и узкой кровати, скорчившись от боли.
Доктор немедля приступил к лечению. Гиммлер сразу почувствовал себя много лучше. Сделали паузу.
— Какое счастье, мой дорогой Керстен, видеть вас, когда вы мне так нужны, — сказал Гиммлер.
— Однако на этот раз вы едва не лишились возможности когда-либо меня увидеть, — спокойно ответил доктор.
— Почему? Как? — воскликнул Гиммлер.
— Я считаю, что избежал очень серьезной опасности, — ответил Керстен. — Смертельной опасности. Убийства.
Гиммлер в замешательстве посмотрел на Керстена: