— Все в порядке, не нужно, но спасибо вам, — вежливо отвечаю я.
Я делаю глубокий вдох, чтобы сосредоточиться, и стараюсь не обращать внимания на внешние звуки: от слушателей доносится то кашель, то скрип стульев, когда кто-то устраивается поудобнее.
Я смотрю на бабушку, сцепившую руки в замок от волнения, а потом на Джеву — он ободряюще кивает.
Я закрываю глаза и начинаю играть.
Это прекрасная, изящная и медленная музыка, которая производит глубокое впечатление. По мере исполнения я начинаю дышать с ней в такт — вдох, выдох, снова вдох. Во взлетах и падениях мелодии словно отражаются мои эмоции за прошедшую неделю: радостное волнение от прибытия в Сеул, от знакомства с новыми друзьями и бабушкой; отстраненность, возникшая между мной и мамой; неопределенность по поводу моего будущего и поступления в музыкальную школу; все чувства, которые вызывает у меня Джеву — и настороженность, и досада, и радость, и что-то еще — что-то большее.
Никогда раньше я не чувствовала такой глубокой связи с музыкой, как сейчас.
Когда я заканчиваю играть, удерживая последнюю ноту, в комнате повисает полная тишина. И вдруг она взрывается аплодисментами, а несколько пациентов даже хлопают стоя. Внутри плещется ликование: это без сомнений было мое лучшее исполнение «Le Cygne», а то и лучшее выступление вообще!
Бабушка хлопает, сидя в первом ряду, а в ее глазах блестят слезы. Я кланяюсь, широко улыбаясь слушателям, и с нетерпением ищу взглядом Джеву.
Не найдя его там, где он стоял, прислонившись к стене, я пытаюсь разглядеть его среди аудитории. Однако ни одно из радостных лиц, ни одна из сияющих улыбок не принадлежит ему.
Мое веселье начинает исчезать, пока в груди не остается только ужасная тяжесть.
Он ушел.
Глава девятнадцатая
Надо было отменить занятия танцами, когда у меня была такая возможность. А теперь я провалю этот предмет, и будет абсолютно не важно, какое у меня замечательное портфолио или как хорошо пройдет прослушивание — мне ни за что не поступить в лучшие музыкальные школы с плохой успеваемостью по одной из дисциплин.
— Так ты не шутила про свои проблемы с танцами, — доходит до Натаниэля, когда я в третий раз за полчаса наступаю ему на ногу. В начале урока мисс Дан сказала разбиться на пары, и не успела я предложить кому бы то ни было, как он уже взял меня в оборот. — Знаешь, по-моему, ты оказываешь миру услугу тем, что играешь на виолончели. По крайней мере, это делается сидя.
Снаружи раздается далекий раскат грома. С запада надвигаются грозовые тучи — скоро нас ждет ливень. Надеюсь, он начнется только ночью, когда я буду уже в общежитии.
— Джеву-сонбэ[40]!
Я резко оборачиваюсь на голос, словно меня дернули за веревочку. В другом конце зала одноклассник подходит к Джеву.
Мы избегали друг друга всю неделю, с того самого момента, как Джеву исчез из клиники, даже не попрощавшись. У него не было причин уходить вот так, да я и не стану ничего слушать, даже если он затащит меня в вентиляцию на потолке.
— Я уверен, рано или поздно у тебя получится, — продолжает Натаниэль. — Ну, либо ты провалишься.
Я отвечаю гневным взглядом: он весь день так огрызается. Что настолько испортило ему настроение?
— Спасибо, умеешь ты придать уверенности.
Все занятие мы посвящаем работе над групповым проектом, оставив последние пятнадцать минут на ту часть, где Натаниэль должен крутить меня вокруг себя.
— Бэ Джеву!
Я запинаюсь за свою же ногу.
Натаниэль прослеживает направление моего взгляда.
— На что ты все время смотришь?
— Ни на что! — Я пытаюсь сменить тему: — Ты из Нью-Йорка?
— Верно.
— И каково это?
Бабушки и дедушка со стороны отца только недавно переехали в Нью-Джерси, чтобы жить поближе к тете, поэтому я еще не успела у них побывать.
Вообще-то я всегда думала о Нью-Йорке только как о месте, где расположена Манхэттэнская музыкальная школа. Но сейчас, в Сеуле, я заметила, насколько город влияет на повседневную жизнь и культуру, поэтому мне и стало любопытно.
— Представь себе Сеул, — отвечает Натаниэль.
Я закрываю глаза, мысленно глядя на город в своем сознании, и воображаю его постоянное движение, машины, такси, автобусы, мотоциклы на дорогах, огромные здания с яркими вывесками на хангыле и английском, сотни ресторанов, кафе, магазинов, рынков, музеев и дворцов. Все это похоже на симфонию, которая играет у меня в голове.
— Представила?
— Да, — выдыхаю я.
— А теперь добавь ко всему этому толстый слой грязи. Вот тебе и Нью-Йорк.
Я отвечаю угрюмым взглядом.
После занятия я побыстрее собираю вещи и ухожу, чтобы не наткнуться ни на кого из ХОХО, но далеко мне уйти не удается.
— Дженни! — зовет Натаниэль, поймав меня на лестничной площадке.
Несколько учеников смотрят на нас с любопытством.
— Что с тобой такое? — спрашивает он, прислоняясь плечом к стене. — Ты всю неделю меня избегаешь.
Что ж, этот разговор должен был однажды произойти, и Натаниэль заслуживает объяснения.
— Да, я знаю, — вздыхаю я. — Прости. Просто понимаешь, ты…
Я взмахиваю рукой в его сторону, словно пытаясь охватить всю его суть.
— Ты айдол.
— Да, я знаю, — эхом повторяет он. — С этим мы определились.
Я понижаю голос, когда мимо проходят ученики из младших классов, поглядывая то на Натаниэля, то на меня.
— Я всего лишь не хочу, чтобы поползли слухи.
— Да кого волнует, что подумают люди?
— Меня волнует, — шиплю я. — Я не хочу, чтобы из-за меня у тебя начались проблемы.
В ответ Натаниэль смотрит так, словно у меня вдруг выросла еще одна голова.
— Что? — спрашиваю я. Мне становится неуютно.
— Это серьезно ты мне говоришь? — отвечает он, сузив глаза. — Джеву вмешался, да?
Когда я мешкаю с ответом, Натаниэль ругается:
— Так и знал! Боже, он возомнил, будто лучше всех знает, кому что нужно.
— Он просто беспокоится о тебе, — возражаю я, хотя и не понимаю, почему защищаю Джеву, когда сама злюсь на него не меньше.
На лице Натаниэля появляется странное выражение.
— Лучше бы он побеспокоился о себе.
Можно подумать, это звучит не зловеще.
— Ты не проголодалась? — внезапно меняет тему Натаниэль. — Я вот умираю с голоду. Пошли пообедаем.
Буря, которая собиралась все утро, наконец разразилась. Чтобы не промокнуть, мы пересекаем двор бегом, но перед входом в столовую униформу все равно приходится выжимать. Ги Тэк и Анджела сегодня говорят с руководителями своих учебных программ (они рассказали об этом, когда мы встретились в воскресенье после моего визита к хальмони), поэтому мы с Натаниэлем остаемся одни. Основное блюдо в сегодняшнем обеденном наборе — моя любимая острая свинина, обжаренная в масле. Забрав подносы, мы идем к нашему привычному столику, но он оказывается занят.
— Пойдем в студенческий центр, — предлагаю я: из-за грозы в столовую набилось больше людей, чем обычно.
— Нет, подожди, я вижу два свободных места. — Натаниэль ныряет в толпу студентов, и мне остается только следовать за ним, стараясь не врезаться ни в кого.
Наконец он ставит свой поднос на стол рядом с…
Джеву.
А рядом сидит Сори.
— Присядь, Дженни, — говорит Натаниэль, то ли не замечая всей неловкости ситуации, то ли намеренно ее игнорируя, — а может, даже наслаждаясь происходящим. Скорее всего, последнее. — По-моему, нам всем давно пора поговорить.
Сори пытается уйти.
— Мне пора.
— Не надо сбегать из-за меня, — останавливает ее Натаниэль.
Она садится на место.
Я словно попала в корейскую мелодраму, где Джеву, доблестный староста класса, и Сори, чеболь[41] и дочь главы крупной развлекательной компании, — главные герои, а мы с Натаниэлем, получается, второстепенные персонажи из Америки с сомнительной репутацией, которые только и делают, что вносят сумятицу в безмятежную жизнь пары.
— Дженни? — выжидающе смотрят на меня.
— Ой, простите. — Я сажусь рядом с Сори.
— Вы же соседки по комнате? — уточняет Натаниэль.
Я смотрю на Сори, но она, похоже, не собирается отвечать, увлеченно перемешивая палочками еду в своей тарелке.
— Да, — подтверждаю я.
— Ого, поразительно.
Натаниэль, по всей видимости, не собирается развивать мысль, поэтому я вздыхаю:
— Что в этом поразительного?
— А, да то, что родители Сори разрешили ей жить с соседкой, учитывая, как они стремятся контролировать каждую мелочь в ее жизни.
Черт, Натаниэль! Я ошеломленно смотрю на него, пытаясь мысленно передать: «Остановись!»
Он пожимает плечами: «А что?»
Боковым зрением я замечаю, что Джеву смотрит на нас.
— Я всего лишь имею в виду, — неохотно уступает Натаниэль, глянув на Сори, — что они тебя так оберегают. И правильно делают, ты же их дорогая дочь.
— А что насчет вас двоих? — Я пытаюсь отвлечь его внимание от Сори. — Вы же живете вместе, верно?
Натаниэль переводит взгляд на меня.
— Да, пока что мы живем в общежитии неподалеку от «Джоа», но скоро переезжаем в местечко попросторнее. Приходи в гости, когда все утрясется.
Я отмахиваюсь:
— По-моему, сначала тебе нужно спросить разрешения у остальных.
— О, Йонмин будет не против, а Сун почти не бывает дома. Правда, я не знаю насчет Джеву. — Он оборачивается к другу с совершенно невинным видом. — Так как, Джеву? Хочешь, чтобы Дженни пришла к нам?
Что-то тут определенно не так. Натаниэль явно кое-что знает о нас с Джеву, но откуда? Едва ли Джеву сам рассказал, раз от Йонмина он это скрывает.
— Нам нельзя приводить девушек в общежитие, — холодно отвечает Джеву, слегка сузив глаза.
— Бэ Джеву… — фыркает Натаниэль, но в его смехе нет ни тени веселья. — Никогда не отступаешь от правил.
— Я следую им, чтобы остальные не пострадали. — Джеву стискивает зубы.