Страшно, когда люди становятся как кислород, а когда начинаешь ими дышать, то происходит утечка пропана*.
Пускай я и дурочка, но выводы я сделала. И эти выводы оказались горше яда и смертельнее клинка.
Я же говорила, что оказалась в сказке? И вот, пробило двенадцать часов, только вместо наряда принцессы исчезает моя вера в людей.
Пробило двенадцать, и сказка обнажила клыки.
Хочу кричать. Цапарать. Сделать кому–нибудь так же больно, как мне сейчас сделали. Хотелось кричать, а я взгрызалась зубами в свои губы, подавляя крик.
Игрушка. Игрушка.
Я игрушка. Ее чувствами можно играть, ее можно одевать и держать на поводке рядом. Ее можно дрессировать или же ей врать. С ней можно все делать. Она глупая, ослепленная влюбленностью. Она… Я…
Меня всю затрясло, и первый всхлип вырвался наружу. И я оплакивала свою раскоряченную и растерзанную душу. Я оплакивала свою наивность и веру.
Больнее всего нам всегда делают те, кого мы любим больше всего на свете.
Бегом спустилась по лестнице, потом по дорожке, скинув каблуки. Не могу здесь находиться. Умру. Уже умираю. И я чувствую, что он сейчас меня ищет. Не знаю, как я так, но эта мысль меня страшит.
Не хочу! Уже задыхаюсь во лжи. Утопаю в реальности, что оказалась страшнее, чем я могу выдержать.
Вокруг лишь деревья. Обнаженные, темные, уже готовые к предстоящим холодам. И я бегу, петляя, между этими великанами, понимая, что не найду так выхода. Но и понимая, что оставаться не имею сил. Водить я не умею, а водитель никуда не отвезет меня без прямого приказа Левича.
Слезы жгут глаза, стекают мерзкими теплыми ручейками по лицу, размазывая грязь, пот и остатки косметики. Я и так почти ничего не вижу во тьме леса, не освещенного даже луной, а слезы мешают рассмотреть, куда я вообще бегу. Все равно. Хоть на край света, только подальше от этого проклятого места. Вперед, туда, где скрывается за тучами закат.
Платье – прекрасное, длинное, в пол, превратилось в ошметки, покрытые коркой пыли, песка и веток с листьями, а подол – порванный, держащийся на одном честном слове, путается в ногах. Мне бы остановиться, разорвать платье окончательно, чтобы опять не упасть, зацепившись за кусты, но кажется, что если я остановлюсь хоть на миг, даже просто помочь себе, то не смогу продолжить путь. Сил давно не осталось, мышцы горят, а воздух я выдыхаю с хрипом – легкие пылают не хуже костра, а еще меня душат слезы. Отчаянные, горькие и совершенно ненужные. Он не достоин их.
В босые ступни – туфли на высоких каблуках слетели еще там, в особняке – впиваются острые камни, нежная кожа давно кровоточит, ноет, однако я даже не подумываю об отдыхе. Мне кажется, что Он идет за мной. Идет неспеша и смеется над глупостью своей игрушки. Найдет. Он найдет меня даже в Аду. И я сама…
Нет. Я больше не дам играть с собой. Марионетка сломалась, и сломленной кукле больше не нужен кукловод. Шарниры лопнули, глаза потухли, как и исчезла нарисованная улыбка. Жалкое зрелище.
Я бегу. Сквозь ветви, что становятся все гуще, плотнее. Сдираю руки и ноги в кровь, однако я не чувствую боль, лишь дискомфорт. Боль в сердце, что сейчас бьется как сумасшедшее, отсчитывая ритм моей жизни, и в вывороченной наизнанку душе больше. В разы больше. Потому что сама виновата – сама вырвала их с мясом, как глупый Данко, чтобы протянуть тому, кому хотелось лишь игры. Он растоптал протянутое, что сейчас кровоточит, хотя я и пытаюсь прилепить их суперклеем и пластырем обратно.
Поверила, идиотка, в то, что и ублюдки могут любить. Обманулась в который раз.
Смахнула слезы, оступилась и упала на стылую землю, ударившись коленями. От порции резкой боли слезы потекли сильнее, а надежда, что вела меня, все больше и больше начала становиться эфемерной.
Деревья сгустились, а их кроны так сильно переплелись между собой, что образовался плотный навес из веток и листьев, так что даже совсем капелька холодного света луны не проникает сквозь них, чтобы дать мне хоть толику освещения. Темно, беспросветно и отчаянно горько.
Злой ветер ударил мне в спину, поставил на ноющие колени, швырнул волосы в лицо и принес мне запах знакомого парфюма.
Мускатный орех и свежесть заснеженных вершин. Запах свободы. Точнее, лишь иллюзии свободы, потому что ничего настоящего у него нет. Кроме денег.
И у меня тоже нет ничего настоящего. Кроме самообмана, который в одночасье растаял, будто туман. Подняться на этот раз я не смогла: силы иссякли, а окоченевшие ноги просто не слушались. И если на холод физический мне уже было наплевать, то внутренний холод… Я умираю. А мне нельзя, у меня Даня, у меня Влад, у меня есть мои планы и мечты. Потому я, немного пришедшая в себя, доползла до ближайшего дерева и села, прижавшись к широкому стволу.
Пусть будет, что будет.
Прикрыла глаза, думая о том, как идти по жизни дальше. Не сомневалась, что я оправлюсь, что добьюсь своего, потому что время, как и вода, медленно, но верно сточит камень, сгладит углы… Но именно сейчас я не готова ни к чему. Сейчас мне очень плохо.
Бабочки в животе, что еще вчера так грели обжигающим теплом изнутри, стали холоднее льдов Антарктиды. Их нежные крылышки превратились в тонкие лезвия, и каждым взмахом крыльев они разрезали меня изнутри болью.
Почему мы способны любить? Почему мы способны чувствовать?
Я не знала. И не могла понять, ведь чувства нас сбрасывают с обрыва спокойствия вниз. А там скалы – острые, как лезвие лживых слов.
Его шаги я узнала бы из тысячи других. А его запах – сквозь миллионы других запахов. Но ему это не нужно. Тот случай, когда протягиваешь человеку душу, сердце и тело, но тому нужно третье и просто игра.
– Что, Мирочкой играть неинтересно? – безразлично спросила, не отрывая взгляда от неба, на котором зажглись мириады звезд. Мне бы тоже стать звездой – холодной, сияющей, недосягаемой.
Паша не ответил. Молча подошел ко мне, опустился на корточки и накинул на мои плечи свой пиджак. Теплый. С его теплом. С его запахом. Его…
На глаза навернулись слезы.
– Знаешь, а я ведь… Я ведь… Хотя, – усмехнулась своим наивным мыслям, – это все неважно. Теперь уже неважно. Главное вот что, – повернулась к мужчине и посмотрела в его глаза: – За что ты так со мной? Что я сделала? Ответь хоть сейчас! Прошу… Просто ответь.
И я готова была принять даже ложь. Просто пусть скажет хоть что–нибудь перед тем, как мы навсегда расстанемся.
Но он ничего не сказал, просто сел рядом и прижал меня к себе. Я била его по спине, рукам, вырывалась, но он не отпускал.
– Что я вам всем сделала? – спросила со слезами на губах. Слезы вновь застилали мне глаза.
Я на этот раз я оплакивала вовсе не свои чувства, а уважение к себе, что сгорало в огне. Оказавшись в его объятьях, я уже готова была все простить.
Как странно устроен человек – он продолжит любить даже несмотря на то, что любовь его убивает и отравляет.
– Отпусти, пожалуйста, – простонала я. – Отпусти! Давай все забудем… Давай, будто ничего не было?.. Будто мы и не пересекались вовсе.
– Прости, – прошептал Паша. – Прости…
– За что просишь прощения? За то, что было? За что?
– За то, что будет, – сказал он, целуя мои волосы.
Я снова попыталась вырваться, но не получилось. Закрыла ладонями лицо и задала вопрос:
– А что будет?
– Я тебя не отпущу. Прости.
И, подняв, меня, словно я ничего и не вешу, посадил к себе на колени и отвел мои ладони от лица. С минуту смотрел мне в глаза.
– Мне кажется, в твоих глазах я вижу лучшую версию себя.
– А мне кажется, тебе стоит отвалить от меня, – мрачно ответила я. – Отпусти!
А он лишь крепче сжал мои запястья, а потом и вовсе накрыл мои губы поцелуем.
И я поняла, когда женщина теряет гордость и саму себя. Когда на душе настолько холодно, что согреть могут только его губы. Ведь не запретишь себе согреться? Ведь не запретишь себе хоть минуту быть счастливым?
И я тоже не могла себе запретить. Глотала его дыхание, согревалась его жаром, проклинала себя, эту жизнь, судьбу, его и яростнее целовала в ответ.
И каждый поцелуй – будто волшебная мазь на раны. И каждый поцелуй – будто яд, что проникает все больше в плоть.
– Скажи, – я горела и очень хотела продолжения, но горькие слова, что отпечатались у меня в душе требовали выхода: – За сколько ты меня купил? Спрашиваю чисто для того, чтобы потом продаться подороже. Опытные куклы явно подороже будут.
– Что? – Паша явно опешил. – Что за чушь?
– Нет, факт. Так сколько?
– Ты чего напридумывала? Или, – его глаза зло сузились. – Или кто тебе сказал этот бред? Мирослава?
Вот минуту назад Левич прерывисто дышал и от него исходила огненная волна желания, а сейчас же он даже стал крупнее, на лице обозначились жевалки, а место желания занял потусторонний холод. Я, немного ошарашенная его реакцией и столь стремительной переменой настроения, не могла отвести от него взгляд. Смотрела, как заколдованная, в его злые, ставшие темно–зелеными, глаза и молчала.
– Дарья, я жду ответ, – от его тона у меня пошли мурашки по коже. – Имя. Назови мне имя.
– Зачем? Какой это имеет смысл, если сказанное – правда?
Горячие пальцы двинулись по шее вверх, к подбородку, сжали, а большой палец погладил припухшие от его напора губы.
– Ложь, Даша. Самая откровенная ложь на свете, – палец дразнится с нижней губой, касается кромки зубов. – И знаешь, почему? Потому что всех денег мира не хватит, чтобы купить тебя.
Паша склонился ко мне настолько близко, что наши дыхания смешиваются.
– Скажи мне, кто это был, Даша.
Его губы, оказавшись в миллиметрах от моих, скользнули по щеке, вырывая из меня разочарованный стон.
– Никто, просто никто, – произнесла я, пожалев улыбчивого урода. – Давай забудем? И уйдем отсюда, а то мне холодно.