Восточное министерство и государства Прибалтики
Розенберг и его министерство
Еще в марте 1941 г. Гитлер планировал, что большая часть оккупированного Советского Союза будет управляться гражданскими комиссарами. Их обязанностью будет создание политических условий для новых российских сепаратистских государств, которым будет разрешено существовать после блицкрига. Оставлять комиссаров в стране на какое-либо продолжительное время не планировалось. Полиция Гиммлера была обязана обезопасить эту территорию от всяких форм сопротивления на то время, пока комиссары и их штабы не подготовят новые конституции. Потом они должны уйти.
В течение последующих трех месяцев эта концепция радикально изменилась. Дело не в том, что Гитлер рассчитывал на длительную войну; он хотел заполучить более длительный период полной и всесторонней германской оккупации после войны, чтобы проводить свою политику эксплуатации и колонизации. Эта новая концепция лишала рейхскомиссаров свободы действий, которую они имели бы в ином случае. Вместо того чтобы отвечать перед Гитлером, их сделали подотчетными особому министерству с детально продуманными координирующими департаментами — восточному министерству, или Ostministerium, известному под аббревиатурой OMI или, иронически, Chaosministerium. В июле 1941 г., когда министерство было сформировано, было очевидно, что его главой станет Альфред Розенберг, потому что с начала апреля Гитлер дал ему задачу расчленения Советского Союза на комиссариаты и подготовки проекта плана управления ими.
Но почему Гитлер выбрал прежде всего Розенберга? Несомненно, Розенбергу нравилось думать, что как руководитель зарубежного политического отдела партии (АПА) он является ведущим экспертом по международной политике, хотя, к сожалению, он оставался вне министерства иностранных дел; что как немец, родившийся в России, он является экспертом партии по русским делам; что как автор книги «Миф ХХ века» он является официальным проводником национал-социалистической доктрины в отношении всей Европы. В действительности же Гитлер выбрал Розенберга потому, что тот какое-то время был заместителем лидера партии и фюрер обязан был найти ему работу. Также при опале, в которой очутился Розенберг, это была наименее важная работа, которую Гитлер мог ему дать, и Гитлер позаботился, чтобы она так и оставалась маловажной. Ни с одним германским министром не обращались хуже. С самого начала Розенберга не планировали на роль настоящего генерал-губернатора России. Его власть ущемлялась независимостью тайной полиции Гиммлера на оккупированных территориях, большими регионами, которые были отданы военной администрации, а также отделением сфер экономической эксплуатации и человеческих ресурсов как удела управления четырехлетнего плана, возглавляемого Герингом и действовавшего в одной связке с вермахтом.
Тем не менее в свои лучшие дни Розенберг был вторым по значимости в партии, уступая только Гитлеру, а в 1924 г. он даже руководил партией, пока Гитлер находился в тюрьме. В последующие годы Гитлер высказывался о Розенберге с нескрываемым презрением. Говорил о нем как о наполовину русском по рождению, которому больше хотелось быть русским, чем немцем. (Отец Альфреда Розенберга был немец из Ревеля, мать — из рода французских гугенотов Сире, родившаяся в Санкт-Петербурге. — Ред.) И все же в ранние дни Гитлер своим антикоммунистическим пылом был в большой степени обязан влиянию Розенберга с русским оттенком. Внешне Розенберг был почти полностью похож на русского, хотя трудно определить, почему возникало такое впечатление. Мемуары Розенберга на тему его матери весьма немногословны. Можно только сделать вывод, что у нее было немецкое имя Эльфрида (Эльфрида Каролина Сире. — Ред.) и что отец ее владел красильными мастерскими. Эрнст Двингер полагал, что она была латышкой. Отец Альфреда Розенберга, Вольдемар Розенберг, был скромным немецким торговцем в Ревеле в Этляндии, где Альфред родился в 1893 г. Для Ревеля (совр. Таллин) русская атмосфера была более характерна, чем для большинства прибалтийских городов, которые обязаны своей колонизацией немцам, но класс, из которого вышел Розенберг, — прибалтийские немцы Российской империи, — отличался менее русским мировоззрением, чем прибалтийское немецкое дворянство, «балтийские бароны», которые были связаны семейными узами с российскими дворянскими родами. Исключительная антипатия к эстонскому, латышному и литовскому самоуправлению, которую Розенберг проявил, будучи министром, была менее типична для балтийских баронов, чем для средних классов прибалтийских немцев, еще не избавившихся от своего колониалистского прошлого. (Эти земли входили в состав немецких орденских государств, в частности Тевтонского и Ливонского орденов, позже Польши из Швеции, а после победы России в Северной войне 1700–1721 гг. — в состав Российской империи (Курляндия вошла состав России несколько позже, официально в 1795 г.). — Ред.) Но ненависть Розенберга к правлению Москвы была чем-то совершенно иным. Как и у Гитлера, его натура была сродни духовному настрою неудачливого художника. Очень тонкий лоск изящных искусств, практиковавшийся в имперской России, произвел на него глубокое впечатление в студенческие годы в Риге и в Москве. В большевиках он видел разрушителей этих искусств.
Нельзя было вообразить себе более неподходящего администратора для решения оккупационных проблем. С одной стороны, Розенберг ненавидел коренных русских, которых, по его понятиям, революция превратила в азиатов, уничтожив германизированное высшее сословие. С другой стороны, у него была ограниченная, местническая нелюбовь к негерманским народам в тех северо-западных частях Российской империи, которые он знал с детства. Только в Украине, о которой ему было известно очень немногое, он был готов признать старую культуру, которая не до конца была уничтожена революцией и которая поэтому давала право на независимость. Но даже если этих предрассудков было бы самих по себе недостаточно, чтобы лишить Розенберга шансов на выработку разумной политики, недостатки его интеллекта сделали это наверняка.
Альфред Розенберг завещал свою внешность следующим поколениям без излишней сдержанности, ибо ему была присуща нацистская любовь к позированию перед фотокамерой. В основном он фотографировался в военной форме, которая производила нелепый эффект. Хотя к моменту начала Первой мировой войны ему был двадцать один год, Розенберг никогда в жизни не служил солдатом. С 1914 по 1918 г. он продолжал свои занятия изобразительным искусством и архитектурой в Риге и в Москве. После войны Розенберг приехал в Мюнхен и настроился вести жизнь немца, но ему суждено было познакомиться с жизнью международной богемы в Париже, и он по-настоящему натурализовался лишь в 1923 г. В последующие годы Розенберг мог причислять себя к небольшой и ищущей компании художников, революционеров и активистов, которая включала в себя Давида, Курбе и Уильяма Морриса в предыдущем столетии, и Д’Аннунцио, Падеревски и Гитлера — в нынешнем. И все же фотографии Розенберга в униформе, позирующего перед камерой в дни могущества, предполагают не милитаризованного любителя богемы, а унтер-офицера с тяжелой поступью, старающегося удержаться за свое кресло, которому он совсем не соответствует.
Внешний вид Розенберга вполне соответствовал образу нациста, занимающего пост министра. В качестве практического администратора и руководителя Розенберг должен был уменьшать эффект невыполнимых идиотских заданий, которые перекладывались на него, как утверждают, Гитлером через канцелярии Бормана и Ламмерса. И все-таки, если бы это зависело от одного Розенберга, он бы никогда не смог смягчить их вообще. Розенберг неоднократно просто копировал оригинальные выражения Гитлера. Затем следовали долгие обращения чиновников восточного министерства к Розенбергу, этому философу, гуманисту и знатоку древних цивилизаций. А потом, с болью и неохотой, Розенберг старался выкрутиться из своего положения. Чтобы установить истинный характер Розенберга, не стоит засиживаться над его так называемыми философскими трудами. Написанные им в Нюрнбергской тюрьме мемуары менее обременительны для чтения. В 1955 г. издательство Геттингена выпустило полный, не подвергнутый цензуре текст, отмеченный (по мнению автора. — Ред.) шармом неописуемой глупости. Тут можно найти и медитации Розенберга о готах и дольменах, альбигойской ереси, медитации в глубине полного разгрома. Здесь же обнаруживаются биографии скучных ничтожных людей, нацистов, с кем Розенберг продолжал разговаривать до самого конца, — Майера, Мутшманна, Уйберрайтера и Шикеданца — этих предназначенных судьбой сатрапов с менталитетом городских клерков.
Когда подумаешь о малообещающей ситуации Розенберга в ноябре 1918 г. — беженец из России, живущий среди друзей-беженцев в Мюнхене, — можно легко вообразить его человеком с другой карьерой, проводящим большую часть времени в дешевом отеле. Выходец из Восточной Европы, уныло одетый — так и видишь, как он пользуется, несмотря на тусклость во взгляде, репутацией гения, который однажды подарит миру книгу монументального и сотрясающего мир мрака.
Игрой судьбы, изменившей карьеру Розенберга, стало его знакомство с Гитлером. Вскоре после перемирия 1918 г. Розенберг встретил, через свою жену-танцовщицу, романтического фашиста, одного из важных первых членов НСДАП, по имени Дитрих Эккарт, автора поэм, не лишенных некоторых достоинств. Эккарт вел мюнхенское антисемитское издание под названием Auf gut’ Deutsch («Добрый немец». — Пер.). (Эккарт привлек Розенберга в «Общество Туле» (германское оккультное и политическое общество). — Ред.) Эккарт поручил этому двадцатишестилетнему вечному студенту написать несколько статей и в конце 1919 г. ввел Розенберга в общество на митингах Гитлера (в 1920 г. Розенберг вступил в НСДАП. — Ред.). Когда издание Эккарта «Фёлькишер беобахтер» («Народный обозреватель». — Пер.) расширилось и стало ежедневной газетой партии, Розенберг стал ее редактором (с 1921 г.).
Розенбергу также была позволена роль «теоретика партии». Ему предстояло выработать систему из не очень последовательных антагонизмов Гитлера к евреям, лендлордам, картелям, свободным масонам, священникам, пацифистам и профсоюзам. Но лишь в октябре 1930 г. он произвел «миф ХХ века» — официальное «священное писание» партии, которое Гитлер так и не потрудился прочесть (прочел. — Ред.). Однако в начале 1920-х литературные труды Розенберга были чисто антисемитскими и «белогвардейскими» по характеру. Он даже переиздал (и познакомил с этим документом Гитлера. — Ред.) знаменитую подделку, популярную в эмигрантских кругах, известную как «Протоколы сионских мудрецов». (Позиция тех, кто называет «Протоколы…» фальшивкой, понятна: «этого не может быть», «это сфабриковано русской разведкой» — в последнем случае можно только подивиться прозорливости царской разведки, ведь программа действий, зафиксированная в «Протоколах…», последовательно выполнялась в течение ХХ в.
Приведем, однако, и мнение сторонников подлинности этого документа. По их мнению, автор «Протоколов…» — Ашер Гинцберг (Ахад-Хам). Перевод его программного выступления на I конгрессе сионистов в Базеле (в 1897 г.) был продан одним из участников конгресса агенту русской тайной полиции. На конгрессе шла борьба между программами левого крыла сионистов (Герцль и Нордау считали, что главное — создать еврейское государство в Палестине) и правого крыла (вышеупомянутый каббалист, представитель восточноевропейского еврейства Ашер Гинцберг). Правое крыло настаивало, что главное — готовить революционные перевороты во всех странах еврейского рассеяния, прежде всего в России, с целью захвата реальной власти. На XI конгрессе сионистов в Вене в 1913 г. программа Гинцберга (т. е. правого крыла) победила, став первоочередной и основной программой для мирового еврейства. Дальнейшие события ХХ в. хорошо известны. — Ред.) В то время Розенберг был связующим звеном между Гитлером и мюнхенскими монархистами-беженцами из России. В 1923 г. Розенберг вместе со своим другом балтийско-германского происхождения Шубнером-Рихтером представил Гитлера гетману Скоропадскому, бывшему главе украинского (марионеточного. — Ред.) государства, которого поддерживали немцы. Скоропадский, говорят, помог финансами первой нацистской газете «Фёлькишер беобахтер», и этот факт может быть тесно связан с энергичной поддержкой Розенбергом украинского национализма в 1941 г.
Адольф Гитлер так и не сумел избавиться от некоторых своих идей, внушенных Розенбергом, его политический курс сочетался с восточноевропейским мистическим консерватизмом Розенберга и мюнхенским русским направлением. Розенберг оставался теоретиком и почти не участвовал в практических и расчетливых маневрах, которые привели к захвату власти. Он сыграл некоторую роль в похищении и принуждении членов баварского правительства в 1923 г., и он маршировал с Гитлером в ноябрьском «пивном путче». Но не сумев сохранить ряды партии в тот год, который Гитлер провел в тюрьме, Розенберг уступил свои позиции, став редактором партийной газеты. Но даже здесь в 1925 г. у него обнаружился соперник в лице геббельсовской газеты «Der Angriff» («Атака»). Спустя семнадцать лет, сделав Розенберга министром по делам оккупированных восточных территорий, Гитлер все еще посыпал его бранью за несоответствие посту редактора. После того как Геббельс отобрал у Розенберга контроль над партийной прессой, единственным источником поддержки для теоретика партии был его помощник редактора Арно Шикеданц, которого Розенберг позднее предлагал на должность губернатора Кавказа.
Поэтому неудивительно, что после захвата власти на долю Розенберга выпало мало наград. В апреле 1933 г. его назначили главой зарубежного политического управления партии (АПА). В Розенберге поддерживали веру, что он будет назначен статс-секретарем в министерстве иностранных дел и даже, в конце концов, сменит фон Нейрата на посту министра иностранных дел. Если бы это произошло, история смогла бы продемонстрировать, что мог быть министр иностранных дел хуже, чем Риббентроп. Розенберг не терял надежду до тех пор, пока фон Нейрат необоснованно удерживался на этом посту. Последующее назначение Риббентропа в феврале 1938 г. стало для Розенберга тяжким разочарованием. Тем временем АПА скорее теряло, чем завоевывало влияние. Ему отводилась роль организации, занятой зарубежной пропагандой, а не формированием государственной политики. Розенберг начал с дружественной миссии в Лондон (в мае 1933 г.), которая была воспринята негативно. Потом он занялся формированием организаций дружбы со странами мира — организаций, которые должны были распространять идеи национал-социализма. Даже в этой области Розенберг страдал от соперничества с Организацией зарубежных стран Эрнста Боле и министерством пропаганды Геббельса, в то время как Гитлер в качестве личного шефа по иностранной печати пользовался услугами одного из своих ранних патронов — мюнхенского издателя произведений искусства Эрнста Ганфштенгля, который был ревнивым и злобным конкурентом. Только в одном случае Розенберг сумел сыграть роль в грандиозных гитлеровских планах. Это было в июне 1939 г., когда на митинге Нордического общества в Любеке Розенберг раскрыл прогерманские амбиции Видкуна Квислинга и тем самым помог создать германскую «пятую колонну» в Норвегии.
На Розенберга был возложен и «духовный и идеологический контроль партии», но на этой стезе его обошел Роберт Лей, глава Германского трудового фронта, который весьма эффективно действовал, используя свои праздники «Сила через радость» и учебные занятия для цеховых старост партии, которых посылали в мастерские и на заводы. Победа Лея была полной.
Еще один сектор идеологического образования был проигран Розенбергом Гиммлеру, который украл собственные идеи Розенберга создания «расово-биологических школ» под знаменем СС. Эта последняя вещь была особенно фантастической, но со времен Второй мировой войны преследование целей, не несущих знания, достигло значительно больших размеров, чем все то, что делалось в этом роде в рейхе Гитлера. Социология, социальная наука, социальная психология, общественные отношения, реакция потребителей — нет предела патентным грамотам, находящимся в распоряжении современного образованного доктринера в Старом Свете, да и в Новом тоже. Большинство понятий, которые иностранцам во времена гитлеровского рейха казались натянутыми или нелепыми, сегодня уже не представляются смешными. В таком мире иллюзорных обобщений, умозаключений и массовых лозунгов Розенберг мог бы устоять, пожизненно заточенный и обоснованно счастливый до тех пор, пока не существует административной ответственности. Таким образом, 28 мая 1941 г. накануне своей новой миссии Розенберг вряд ли мог быть более приятно озабочен. Он председательствовал на международной конференции по еврейскому вопросу. Это оптимистично настроенное сборище среднеевропейских антисемитов (в том числе профессоров) ежедневно собиралось во франкфуртском Бюргерзале, мечтая об эре расовых чисток, которая вот-вот наступит.
31 марта, когда Франкфуртская конференция все еще продолжала работу, Гитлер поставил Розенберга руководить Политическим управлением по Востоку, чьей задачей являлось разграничение тех гражданских районов управления в России, о которых Гитлер упоминал днем ранее своим генералам. 20 апреля название этого управления было изменено на Центральное управление по решению восточных вопросов. 17 июля оно стало министерством.
Розенберг узнал о своем первом назначении только 2 апреля, и он, видимо, в тот же день ознакомил Гитлера со своими взглядами. Этот проект, «Меморандум № 1», был составлен в то время, когда Розенберг не представлял себе предполагаемых лимитов своих собственных полномочий и когда это было вопросом чисто теоретического плана, основанного на предполагаемом быстром завоевании всего Советского Союза. Были предусмотрены сепаратистские государства для Белоруссии, Украины, казачьих земель, Кавказа и даже для Туркестана. Большая территория, включающая прибалтийские и бывшие польские земли, была зарезервирована для колонизации немцами, скандинавами, голландцами и англичанами. Вытесненное население должно быть принято в «охвостье России», содержащем Москву и Урал, но даже этот регион должен быть меньше, чем Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика. Белоруссия (или Белорутения) будет на востоке доходить до Твери, а казачье государство достигнет Саратова, хотя в обоих случаях «пробуждение государства будет трудным и утомительным». «Независимая Украина» будет включать в себя Крым и части Курской и Воронежской областей. Украине будет дозволена бо…льшая степень суверенитета, чем другим отколовшимся странам. Это позволит Германии сохранять баланс сил на случай, если остаточное Российское государство когда-нибудь вновь обретет определенную мощь.
20 апреля, в день рождения Гитлера, Розенбергу было приказано подготовить еще более подробную схему будущих рейхскомиссариатов. 9 мая он посетил Гитлера, вооруженный конечными плодами своих различных служебных записок и докладных. Пересмотренная схема была «легитимистской» по характеру, базируясь на статье 17 советской Конституции от 5 декабря 1936 г., дававшей шестнадцати (тогда пятнадцати. — Ред.) советским республикам право на отделение. Вероятно, Розенберг считал это крайне оригинальным, но он не был готов к переменам, которые повлияли на взгляды Гитлера со времени его инструктажа в Верховном командовании 30 марта. Гитлер уже не проявлял никакого интереса к сепаратистским государствам. Уже не стоял вопрос легитимизации новых наций. Рейхскомиссариаты были всего лишь временным институтом, устраняемым после германской колонизации страны.
В результате возражений Гитлера казачье государство вообще исчезло, Украина, хотя и значительно увеличилась по территории, лишалась своих связей с Галицией и с украинским национализмом периода Гражданской войны. Районы Крыма и Баку должны быть обособлены как германские территории. С Кавказом и с его «дикими народами» Розенберг мог делать все, что ему пожелается, но Туркестан, расположенный далеко за линией Архангельск — Астрахань, предусмотренной планом «Барбаросса», можно было, по мнению Гитлера, оставить «на будущее».
Каким бы обескураженным ни был Розенберг после этого приема 9 мая, длинная речь, которую он произнес перед сотрудниками своего министерства 20 июня, за два дня до вторжения в СССР, показывает, что он все еще надеялся воплотить свои идеи на практике, особенно в отношении Украины. Розенберг заявил, что свобода украинского народа должна стать пунктом политической программы. Необходимо оживить историческое сознание украинцев с помощью соответствующей литературы, в Киеве нужно основать, с одобрения немцев, университет (на Украине было много университетов, в т. ч. в Киеве. — Ред.), а украинский язык надо культивировать (украинский язык активно культировали уже большевики, осуществляя «ленинскую национальную политику», преследовавшую целью «расцвет наций и народностей» (даже искусственных) в ущерб государствообразующей русской нации. Это стало одной из главных причин катастрофы, постигшей СССР в 1991 г. В результате цели, намеченные Розенбергом и Гитлером, оказались фактически выполненными. — Ред.)
Причины для проведения именно такой политики, напрямую противоречившей словам Гитлера и которую сам Гитлер критиковал спустя четыре недели в Ангербурге, Розенберг объяснял следующим образом. Народы Советского Союза никогда не порождали своих собственных руководителей. До 1917 г. Российской империей правила аристократия из немцев, которые были «лингвистически славянизированы». (Русское дворянство органично включало в себя германские, татарские, литовские, польские, кавказские и другие фамилии, но только как дополнение к исконно русской основе. — Ред.) В имперские времена сопротивление против этого класса не давало ничего, кроме нигилистов или либеральной анархии. Что же до советской революции, то она заменила немецкую верхушку страны кавказской или азиатской, которая позже заменила мировую революцию на панславизм. (У Гитлера сказано четко, что германизированную верхушку сменила еврейская. И здесь фюрер сильно промахнулся, поскольку после 1934 г. Сталин, опираясь преимущественно на русское большинство в партии, осуществил отстранение от власти и истребление «ленинской гвардии» — преимущественно еврейской верхушки партии и «органов». В результате расчет Гитлера, что «колосс на глиняных ногах» (т. е. СССР) рухнет после превого удара, не оправдался. Государство, фактически заново созданное Сталиным и его людьми во второй половине 1930-х гг., оказалось прочным. Но заложенные в 1920-х гг. ленинские «фугасы» рванули в 1980–1990-х. — Ред.) Украинцы в прошлом не были способны создать национальное государство, но сейчас им надо помочь сделать это, потому что только так может быть уничтожено советское «многонациональное государство».
Петер Клейст, слушавший 20 июня обращение Розенберга, описывает его Cloud Cuckoo Land (нереалистичное, идеалистическое состояние ума, в котором все представляется совершенным. — Пер.) предложения в отношении истинных русских или великороссов. Их необходимо эвакуировать на восток, подальше от Украины, Белоруссии, Прибалтийских государств, Крыма и Кавказа — задача, выполнение которой потребует сильного характера. «Может быть, это решение одобрят будущие русские через тридцать или, может быть, сто лет, потому что в разделенной России в последние 200 лет русские не могли найти выхода ни на восток, ни на запад. Если мы закроем запад для русских, они, может быть, ощутят свою врожденную силу и осознание того места, которому они принадлежат. Через сотни лет какой-нибудь историк, может быть, увидит эту очевидную жестокость в другом свете, чем это представляется русским сегодня». И Розенберг договорился до того, что немцы не являются врагами русского народа. Русские — это очень приятный, милый народ, который способен усвоить западную культуру, но ему не хватает силы характера западных европейцев. «Наша борьба за перестройку проводится целиком в духе права наций на самоопределение».
Более чем любая из его многочисленных речей, обращение Розенберга 20 июня 1941 г. иллюстрирует, почему ему не удалось проводить какую-либо политику, которая могла бы противостоять выраженному нигилизму Адольфа Гитлера. Это обращение показывает, что антигуманность недостаточно четко выраженных идей Розенберга была менее тотальной, чем антигуманность Гитлера и Бормана. Но Розенберг оставался невыразительной персоной, которую также легко (автору это удается легко. — Ред.) представить ничтожной богемной личностью в каракулевом воротнике, вечно пишущей какую-то книгу, в то время как Гитлер уже двадцать лет обладал некой гипнотической способностью сеять страх, и Розенберг не был ему ровней. Гитлер отслеживал злые таланты, иногда сознательно. Только двое из его министров военного времени — Геббельс и Альберт Шпеер — были людьми с выдающимися способностями. В большинстве случаев Гитлеру были нужны люди, боявшиеся насилия так же, как им нравилась мысль о насилии, и которые, даже когда Гитлер отказывался принять решение сам, шли на все, чтобы не принимать решения самим.
Такими были Риббентроп и Розенберг, которых Гитлер намеренно сделал великими, чтобы подрезать им крылья. Создавая восточное министерство, Гитлер позаботился, чтобы будущие губернаторы Советского Союза были либо верными друзьями Розенберга, готовыми выполнять его приказы, а поэтому — ничтожествами, либо такими людьми со стороны, которые будут в постоянном конфликте с министром. Тем не менее первоначальный список, составленный Розенбергом по этим назначениям, датированный 7 апреля 1941 г., стал попыткой найти компромисс между этими двумя альтернативами. Для будущей аннексируемой Германией провинции, которую в то время Розенберг все еще называл Baltenland, он предложил Генриха Лозе. Это был гаулейтер Шлезвиг-Гольштейна, являвшийся президентом Нордической ассоциации Розенберга, и был он выбран, потому что надо было подчеркнуть историческое прошлое Прибалтийских государств.
Этот Лозе был самим воплощением важной нацистской персоны захолустного городка — толстый, тщеславный, неумный мужчина, похожий на моржа, с первого взгляда на него было ясно, что это за личность. Для Украины Розенберг предложил своего старого помощника редактора Арно Шикеданца, потому что, как чиновник АПА, он уже двадцать лет работал в «русской сфере». Позднее Шикеданца предложили для Кавказа, в то время как еще один немец, родившийся в России, Герберт Бакке, был предложен взамен для Украины. Для казачьего государства, которое должно было простираться до Волги, Розенберг выдвинул школьного учителя Дитриха Клаггеса, автора многочисленных школьных учебников и министра-президента в Брауншвейге. Для «охвостья России», которое должно было включать в себя Ленинград вместе с Москвой, он предложил гаулейтера Восточной Пруссии Эриха Коха, потому что в данном случае требовалась абсолютно безжалостная личность. Из этого списка назначения, однако, получили только Лозе и Кох.
Как мог Розенберг предложить имя своего будущего пугала Эриха Коха, в чьем характере он не мог сомневаться? 7 апреля на Розенберга не оказывали давления ни Гитлер, ни протектор Коха Геринг. Либо Розенберг рассматривал это назначение как находящееся вне его сферы, потому что сомневался в том, что Москва будет оккупирована, либо считал, что компетенция его министерства не будет распространяться столь далеко. 16 июля в Ангербурге, когда обсуждался вопрос назначения Коха главой Прибалтийских государств или Украины, Розенберг изо всех сил противился этой идее.
Розенберг хотел, чтобы его назначили «генеральным протектором» восточных территорий, и желал, чтобы его администраторов знали как губернаторов. Но Гитлер предпочел называть Розенберга министром, потому что слово «протектор» (защитник) содержало в себе предположение существования местных свобод. Что касается слова «губернатор», Гитлер связывал адаптированное в немецком языке французское слово «гувернер» с русским термином царских времен «правительство» (Gouverneur). Слова Reichskommissar, Generalkommissar, Landkommissar и Gebietskommissar предполагали большевистскую систему; но у Гитлера это не вызывало возражений, поскольку система комиссаров ассоциировалась со страхом, и это было хорошо, потому что «они должны ненавидеть нас, как чуму».
Розенберг рассчитывал, что ему понадобится штат из 5 тыс. человек, и он хотел одеть своих людей в полевую серую униформу и присваивать им военные звания согласно выполняемым обязанностям как членам корпуса восточного фюрера. Это тоже было отклонено, потому что Верховное командование уже выступило против, когда Риббентроп пожелал одеть все министерство иностранных дел в полевую серую форму. Поскольку на складах был избыток желто-коричневой одежды, изготовленной для Трудового фронта, она стала униформой восточного министерства, одеяния «золотых фазанов», как их презрительно называли германские солдаты, эквивалента «тли» в послевоенной оккупированной Германии. Желто-коричневая форма создавала историческую путаницу. После войны, когда СА была осуждена как преступная организация, несколько свидетелей из Советского Союза давали показания в Нюрнберге о том, что их мучители были одеты в коричневые рубашки, и считали, что СА все еще действовала как исполнительный орган, хотя этого она не делала со времени убийства Рёма и его сообщников в июне 1934 г.
При формировании своего штата в Берлине, которому предстояло вырабатывать политику, Розенберг столкнулся с теми же трудностями, что и при рекомендации региональных комиссаров. На более высокие посты ему пришлось привлечь членов своей почти бессмысленной организации АПА либо заняться конкурентной охотой параллельно с МИДом Риббентропа, который уже какое-то время отбирал экспертов из научных кругов для своего собственного Русского комитета. Переманив ряд специалистов от Риббентропа, Розенберг одержал одну из своих очень немногих побед, но персонал его восточного министерства, сперва разместившийся в старом посольстве Югославии на Рухштрассе, а потом в бывшем советском посольстве на Унтер-ден-Линден, не производил впечатления. Своим заместителем Розенберг выбрал Альфреда Майера, гаулейтера Вестфалии, чьим единственным достоинством, похоже, была любовь к церемониям. Майер гордился, что был первым членом партии, ставшим олдерменом (членом городского совета). В своей столице Мюнстере Майер держал нечто вроде двора и вел недостойную бесполезную борьбу со священником явно средневековой ориентации — кардиналом и архиепископом Клеменсом фон Галеном. Майер сохранил свою должность гаулейтера, так что даже в этой второразрядной фигуре Розенберг обрел лишь полчеловека. Позже это напыщенное создание откажется принять ранг госсекретаря как заместителя Розенберга, потому что это было ниже его собственного ранга рейхсштатхалтера для маленькой провинции Липпе.
В подчинении Майера были четыре главных департамента с как минимум тридцатью подчиненными отделами. Но только один департамент — Главное политическое управление — был важным, потому что через свои десять подотделов он пытался навязать рейхскомиссарам политические директивы. Оглушительный провал этого управления мы обсудим позже. Если бы планы Розенберга для его министерства были надлежащим образом разработаны, Политическое управление правило бы оккупированной Россией, диктуя всю основу отношений с покоренным населением. Но с самого начала было неизбежно, что правление теоретиков в Берлине потерпит фиаско, независимо от неподчинения комиссаров, чьи «дворы» находились в тысяче с лишним километров отсюда. Организация Политического управления проходила в предвоенные месяцы, когда будущее министерство все еще являлось консультативным органом. Превращение его в исполнительный орган — просто нелепость.
В Политическом управлении царила монашеская атмосфера профессорства и изысканий. Во главе его стоял Георг Лейббрандт, вернувшийся в Германию в 1933 г., чтобы руководить восточноевропейским отделением АПА. После прохождения учебы в шести университетах Старого и Нового света он стал убежденным национал-социалистом. Но в Лейббрандте заподозрили склонность к космополитизму, и его изгнали из министерства в 1943 г. За два года на своем посту в Политическом управлении он не проявил качеств сильного человека. Но зато таковым был Отто Брайтигам, заместитель Розенберга и руководитель сектора I, стоявший за многими докладными записками и протестами, которые добавили мало уважения к памяти беспомощного и, в конце концов, бесполезного Политического управления.
Как солдат во время вторжения, Отто Брайтигам был офицером связи Розенберга с Верховным командованием. Ранее он занимал должность германского консула в Харькове, Батуме и Тифлисе. Брайтигам не был профессиональным экспертом, но сорокалетний офицер запаса обладал практическим знанием советской системы. Его ядовитая саркастическая натура не была способна оказывать влияние на высокую политику. Тем не менее докладные Брайтигама военных времен кажутся монументами здравого смысла, даже если их ирония в конкретном случае неуместна. Его «Общий обзор оккупированных восточных территорий», который расходился в машинописном виде со времен войны, — самый надежный труд на эту тему. В 1941 г. Брайтигам занял позицию либерального утилитаризма. Он считал, что, если бы немцы объявили себя освободителями, а не поработителями, русские отвергли бы коммунизм и создали некое прогерманское правительство. Ему ни в коей мере не были нужны более романтичные остполитики; ни будущие русские Наполеоны, ни соперничающие крестоносцы для украинского национализма его не привлекали.
Под началом Лейббрандта и Брайтигама в Политическом управлении работали десять руководителей групп, двое из которых достойны упоминания. Петер Клейст, бывший немецкий торговый агент в Восточной Европе, поступил на работу в частное Бюро зарубежной политики Риббентропа в 1936 г. и был одним из назначенцев Риббентропа от партии в министерство иностранных дел, из которого был отпущен вместе со своим штатом, чтобы взять на себя заботу о Балтийском (или Ostland) секторе у Лейббрандта. Ярый сторонник балтийской автономии, Клейст утверждает, что его уволил Розенберг. Он вернется в лоно Риббентропа в 1943 г., и его книга частично касается последних дипломатических сделок с некоторыми сомнительными советскими мирными посредниками в Стокгольме. Как либеральный прагматик с лишенными сентиментальности взглядами, Клейст чем-то напоминает Брайтигама, но его остроумная и язвительная книга более тенденциозна и менее точна.
Второй руководитель группы, заслуживающий внимания, — балтийский немец Герхард фон Менде, отвечавший за сектор, разрабатывавший практические директивы для Кавказа и советских азиатских национальных меньшинств. Туркофил по натуре и профессор филологии, фон Менде был одним из экспертов, которых забрали из МИДа. Играя на опасении Гитлера вызвать раздражение у Турции, фон Менде сумел создать национальные комитеты и национальные легионы для нацменьшинств Юга. На короткое время он придал некоторый реализм деятельности Политического управления, но во многих местах он вызывал подозрения своей дружбой с эмигрантами из Советского Союза. Военные чиновники из Верховного командования неустанно стремились держать профессора подальше от районов, которыми он интересовался. И тем не менее даже после того, как эти территории были утрачены, влияние фон Менде оставалось заметным. До самого конца войны он был ярым защитником восточных рабочих в Германии и неутомимым противником «великорусских» претензий власовского комитета.
В выполнении задачи выработки инструкций для гражданских комиссаров в России работникам Политического управления во многом мешало незнание информации, имевшейся у Розенберга. Министр подготовил несколько планов, имел несколько бесед с Гитлером между 2 апреля и 22 июня 1941 г., но каждый раз возвращался со все более урезанными личными правами. Когда разразилась война, Розенберг все еще не знал сути пресловутого «Зеленого досье». Эти инструкции экономического штаба «Восток», которые были опубликованы 1 июня, означали, что Геринг получал абсолютно независимые полномочия в собственной вотчине Розенберга. 22 июня Брайтигам увидел приказы при своем первом официальном визите в ставку Генерального штаба в Мауэрвальде. Доложив об этом Розенбергу, он узнал, что Гитлер даже не позаботился поставить того в известность. Фактически Гитлер закрепил позиции Геринга указом от 29 июня; с другой стороны, объемы полномочий полиции в оккупированной России все еще не были определены. Позиция Гиммлера и Гейдриха в отношении восточного министерства определилась к удовлетворению обеих сторон лишь в сентябре. Согласно окончательному плану восточное министерство не получало контроля над полицейскими руководителями СС Гиммлера или командирами тайной полиции и СД Гейдриха. Здесь, однако, территория конфликта власти была очень мала. Как и военные губернаторы, рейхскомиссары и чиновники восточного министерства не имели желания быть замешанными в делах тайной полиции. С самого начала главное занятие последней — убийство евреев и коммунистов (в т. ч. подозреваемых) — было четко определено Гитлером. Розенберг ни в коей мере не был критиком «окончательного решения еврейской проблемы». Напротив, он был первым в формировании такого образа мыслей, который вдохновлял на это. Но Розенберг был рад умыть руки в плане практического применения этих идей. Он, похоже, не рассматривал массовые убийства и состояние страха, которое они вызывали в населении, в качестве препятствия для мирного администрирования. Розенберг ни единого раза не подал протест Гитлеру по этому поводу, хотя было вмешательство со стороны Вильгельма Кубе, генерального комиссара Белоруссии, чье назначение, как ни странно это звучит, было осуществлено Гитлером вопреки желанию Розенберга.
Лишь через четыре недели после начала военных действий Гитлер решил скоординировать различные планы для восточного министерства, в то время как указ о создании первых двух рейхскомиссариатов вышел только 20 августа, и даже тогда не был опубликован. Согласно Брайтигаму, Гитлер первоначально хотел придать этим назначениям резонанс, объявив в тот же момент об оккупации Ленинграда и Москвы. Поэтому объявление в печати задерживалось до 17 ноября, при этом такие буйные личности, как Лозе и Кох, стали известны публике, читающей газеты, спустя месяц.
Перед тем как его управление было преобразовано в министерство, Розенберга пригласили на совещание в специальный поезд Гитлера в Ангербурге 16 июля. Протокол совещания вел Мартин Борман, и это — пикантный документ, изобилующий цитатами и, кроме этого, явно не предназначенный для глаз последующих поколений. Поскольку совещание длилось с трех часов пополудни до восьми часов вечера, на нем наверняка было больше споров, чем можно заключить по протоколу. Кроме Гитлера и Розенберга, там присутствовали Кейтель, Геринг, Ламмерс и Борман.
Гитлер начал с длинной декларации политики, которая по содержанию контрастировала с его разговором с Кейтелем, происшедшим четыре месяца назад. Тогда Гитлер изображал Советский Союз, разделенный на социалистические государства, слабые в военном отношении. Теперь, после военных успехов первых двадцати пяти дней, уже не было ясно, стоит ли русским вообще разрешать иметь какой-либо суверенитет. «Каждый преемник фюрера должен знать, что безопасность рейха существует только тогда, когда к западу от Урала нет никаких иностранных вооруженных сил». И хотя «мы сами должны четко представлять себе, что никогда не покинем эти страны», этот факт не стоит рекламировать всему свету. Немцы должны вести себя так, как будто получили временный мандат просто для того, чтобы сохранить порядок и безопасность. Под прикрытием этого предлога Гитлер заявил своим командующим, что они могут приступить к «расстрелам и переселению, необходимым для окончательного решения», но никто не должен быть в состоянии распознать, каковым должно быть это решение. Возможно, вероятной моделью, как это себе представлял Гитлер, была британская оккупация Индии. Некоторые территории должны были немедленно стать германскими: Прибалтийские республики, Крым, район Баку, республика немцев Поволжья и Кольский полуостров. Ленинград должен быть уничтожен до основания, а это место отдано Финляндии, Румыния возвратит себе Бессарабию и получит полосу земель, которая включает Одессу.
Розенберг безуспешно пытался высказать свое требование благоприятного обращения с Украиной. То, что Украина потеряет Галицию и Крым, он уже знал, но сейчас затеял спор с Герингом, который считал, что условия его экономической диктатуры позволяют ему назначать рейхскомиссаров через голову Розенберга. Хотя назначение Лозе в Прибалтику уже получило одобрение Гитлера, Геринг хотел его замены Эрихом Кохом, а если это не получится, то назначения Коха на Украину, для которой Розенберг сейчас предлагал гаулейтера Заукеля из Тюрингии. Наконец, Гитлер остановил свой выбор на Лозе для Прибалтики, а Коха — для Украины. Это были единственные назначенные рейхскомиссары, хотя на будущее Гитлер решил также назначить Зигфрида Каше для Москвы, Альфреда Фрауэнфельда — для Крыма, Тербовена для Севера и Шикеданца для Кавказа, причем против последнего категорически возражал Геринг. Куча темных и недостойных кандидатов — один из которых был отвергнут как душевнобольной — была предложена для генеральных комиссариатов, которые должны быть по крайней мере размером с провинцию (германскую. — Пер.). Очевидно, считалось, что для этой должности подойдет любой.
После перерыва на кофе Гитлер заметил, что Европа — это всего лишь географический термин. В действительности «Азия простирается до наших прежних границ». На основании этого заявления, с которым никто не был намерен спорить, было решено называть Прибалтийские республики (с 1940 г. в составе СССР. — Ред.) Остландом или Восточной страной — это предложение исходило от Розенберга, который был так озабочен тем, чтобы стереть все прошлое, что заменил Белоруссию Белорутенией, и даже Новгород на Хольмгард (так называли Новгород скандинавские викинги IX–X вв. — Ред.). Слово «восточный» стало фактически заменой слов «русский» или «советский».
Сомнительно, было ли слово «восточный» ранее более чем слегка ругательным среди немцев. Как и оскорбительное выражение, эквивалентное «недочеловеку», оно происходило от местных расистских движений, с которыми Гитлер познакомился в Вене еще до начала Первой мировой войны. Совещание скопировало это выражение с той же легкостью, с которой оно копировало личность Гитлера. Просто удивительно, как часто в тот день упоминалось о расстрелах. Гитлер включил расстрел как необходимую меру и приветствовал партизанскую войну как средство уничтожить «всех, кто выступает против нас». Геринг хотел «расстрелять каждого, кто даже отводит взгляд». Фельдмаршал Кейтель, это верное эхо фюрера, заявил, что жителей необходимо расстреливать, если они не выполняют своих обязанностей надлежащим образом. Единственный, кто вообще не предлагал расстреливать никого, был Ганс Ламмерс, начальник рейхсканцелярии. Может быть, Ламмерс был слишком занят, обдумывая соответствующие указы. В отличие от пяти других участников совещания, Ламмерса жестокий конец не ждал. Проведя шесть лет в лагерях для интернированных лиц у союзников и в тюрьмах, он все еще жив и приближается к восьмидесяти годам (умер в 1962 г., не дожив до 83 лет. — Ред.).
Остланд
После совещания в своем поезде в Ангербурге, можно сказать, Гитлер выбросил из головы вопрос управления Советским Союзом как нечто маловажное, чем себя можно не беспокоить, потому что у него на руках — ведение войны. Решение этого вопроса можно отложить. Можно делать всякие предложения и давать обещания местному населению при условии, чтобы никто не мешал управлению с помощью режима военного положения и не препятствовал максимальной эксплуатации страны.
От своих чиновников, занимавшихся гражданским управлением, Гитлер скрывался в Пурдахе. Сам Розенберг смог увидеться с Гитлером не более полдюжины раз в течение двух лет после совещания в Ангербурге, а после ноября 1943 г., когда в руках у немцев оставалось все меньше и меньше советской территории, — вообще ни разу. Для других лиц, связанных с управлением оккупированной территорией, это было еще более трудной задачей. Эрих Кох смог попасть к Гитлеру только один-два раза, и то втайне. Иначе назначение на прием можно было раздобыть только благодаря доброму отношению руководителей партии и рейхсканцелярии Бормана и Ламмерса, а это граничило с невозможным. Очень немногие смогли увидеться с Гитлером лично через любимого балагура Гитлера — Вальтера Гевеля, чье положение было специфическим. Гитлер не выносил компании Риббентропа, державшего свой «двор» в сорока километрах от Мауэрвальда, но ему нравилось бывать в обществе представительного, общительного и доброжелательного бывшего плантатора с Суматры, выполнявшего у Риббентропа обязанности мальчика на посылках. Иногда Гевель пользовался своим положением, чтобы повлиять на высокую политику в здравом смысле, но был ленив, лишен амбиций и редко пытался прорвать «священный кордон», который Мартин Борман поддерживал вокруг персоны Гитлера и который придавал ставке Гитлера в Восточной Пруссии атмосферу дворов Византии или китайского императора.
Борман противостоял любого рода инновациям в обращении с оккупированной Россией, поскольку его собственные взгляды были даже грубее и более жестокими, чем у Гитлера. Он принимал меры, чтобы никакие эксперты по Советскому Союзу не проживали в пределах особого двора, который постепенно вырастал в огороженной колючей проволокой резиденции Гитлера. Постоянный офицер связи Розенберга доктор Вернер Кеппен был не более чем титулованным почтальоном, который очень хотел избавиться от своей должности, потому что ему нечем было заняться.
Очень опытному штату бывшего посольства Шуленбурга в Москве после возвращения в Германию не были предоставлены даже консультативные должности. Когда Гитлер хотел узнать значение подписи под снимком в советском журнале, Борман посылал в штаб-квартиру Риббентропа за экспертом.
Ставка Гитлера, известная как «Вольфшанце» («Волчье логово»), находилась возле Растенбурга, Восточная Пруссия. Она существовала как бы вне мира сего. Как духовно, так и физически эта опушка в глубине Мазурских лесов, с которой Гитлер руководил войной, была неким недоступным святилищем; или, скорее, святилищем в святилище. Потому что после того, как в сентябре 1942 г. был отправлен в отставку Гальдер, Гитлер питался один и настаивал на присутствии армии стенографисток, когда разговаривал с членами Генерального штаба и Верховного главнокомандования. «Волчье логово» было так хорошо замаскировано, что крыши не давали отблесков даже при наблюдении с самолета, летящего на высоте 60 м.
«Волчье логово» было чем-то вроде «райской долины», похожей на кротовую нору, из которой Гитлер правил империей, которая в какой-то момент простиралась от Пиренеев до Каспия, от мыса Нордкап (в Норвегии) до Большой Песчаной пустыни в Ливии и Египте. Гитлер был погружен в стратегию. Помимо стратегии, редко какой вопрос проникал во внутреннее святилище этого оракула, а еще реже оттуда возникало какое-то решение. (Здесь принимались практические решения. Гитлер принимал героев-фронтовиков и выслушивал нужную ему горькую правду. Именно поэтому Германия, при всех ошибках, так долго и ожесточенно сопротивлялась. — Ред.)
25 июля 1941 г. Верховное командование передало министерству Розенберга всю Литву, а также Латвию и реку Западную Двину. Большой город Рига все еще исключался, но гаулейтер Лозе, устроивший свою первую столицу в Каунасе, отправил своего генерального комиссара в Ригу до того, как Верховное командование было готово принять его. И тем не менее Верховное командование было радо снять с себя ответственность. Местные командиры поддерживали местную администрацию, не обращая никакого внимания на радикальные планы Гитлера, и задачей министерства Розенберга была замена этой администрации на немецкую. И немцев потребуется при этом очень много.
Перед тем как перебраться из Каунаса на Украину, штаб генерала Карла фон Рокеса, командующего тыловым районом, получил возможность наблюдать первый десант «золотых фазанов» (чиновников восточного министерства. — Пер.), чей аппетит на офисы и гостиницы, мебель, продукты и напитки стал таким же известным, как и личная страсть Лозе к изданию тривиальных распоряжений. Лежавшие впереди проблемы были далеко за границами опыта этого румяного представителя племени провинциальных политиков. При его правлении произойдет германизация Литвы, Латвии и Эстонии; и все же прошло едва лишь двенадцать месяцев с того момента, как эти три страны последний раз боролись за свою независимость, которой они пользовались до этого в течение последних двадцати лет. (В 1940 г. все три Прибалтийские республики предпочли войти в состав СССР, нежели быть оккупированными Германией — выборы органов власти, сделавших это, были проведены абсолютно демократически. — Ред.) Хотя они и утратили свой суверенитет из-за сделки Гитлера со Сталиным (см. прим. выше. — Ред.), там все еще возлагали надежду на армию Гитлера, которая восстановит их независимость. Несмотря на то что национальные языки прибалтов не принадлежали европейской семье (литовский и латышский языки относятся к балтийской группе индоевропейской языковой семьи, и только эстонский язык — к финно-угорской группе уральской языковой семьи. — Ред.), их политические лидеры были тем не менее ближе к немецкому образу жизни, чем к русскому, и для большинства прибалтов коммунизм не был привлекателен. Латвия и Эстония, если не Литва, могли бы стать верными военными союзниками, если оставить их в покое. Германизацию, которая уже была старым, знакомым процессом на этих берегах Балтики, вполне можно было бы возобновить, когда это позволит военная удача. В любом случае три маленькие республики оставались бы неразрывно связаны с судьбой Германии.
Но еще до приезда Лозе в Каунас вермахт распустил новый кабинет министров, сформированный бывшим литовским посланником в Берлине. Это было сделано во исполнение строгого приказа Гитлера. Не должно быть возврата не только к местному некоммунистическому правительству, но и даже восстановление частной собственности пришлось отложить, поскольку недавно внедрявшиеся коллективные хозяйства давали шанс на получение большего объема сельскохозяйственной продукции, чем обычно добивались единоличные фермеры. Именно в духе, как будто эти территории всегда были русскими, с ними надо было обращаться по рецепту «Зеленого досье» Геринга, то есть как с объектами грабежа. В конечном итоге пришлось сделать уступки как в плане частной собственности, так и в отношении региональной автономии, но в момент вторжения в политике министерства превалировало то, что Розенберг, немец, родившийся в Российской империи, в эстляндском Ревеле (теперь Таллине), хотел видеть эту страну частью Германии. У Розенберга это была форма сентиментализма, а у Гитлера — чистый цинизм. Мюнхенское соглашение и крушение Чехословакии убедили Гитлера, что дни маленьких буферных государств прошли. В секретных протоколах августа и сентября 1939 г. он с готовностью согласился с желанием Сталина не допустить независимости Польши. Еще более примечательно то, что Гитлер полностью подписался под русификацией и советизацией Прибалтийских государств, разрешив и практически вынудив древнее немецкоговорящее население переселиться в рейх. 22 июня 1941 г. эта репатриация все еще продолжалась. И с этого времени впредь Гитлер хотел повернуть машину вспять. Сейчас немцы должны вернуться, а вот русским придется уйти. Задачей коренных литовцев, латышей и эстонцев было просто кормить обоих оккупантов по очереди.
В действительности машину развернуть не удалось. Если по сравнению с Украиной к Прибалтийским республикам отношение Германии было мягче, то это случилось потому, что было слишком трудно в условиях войны вернуть назад переселенных немцев, не говоря уж о ввозе североевропейских иммигрантов, которыми Гитлер и Розенберг намеревались перезаселить Прибалтику. Также трудно было вести и однородную политику. Эстонцы оказались вполне прогерманской нацией и были готовы воевать с Красной армией, латыши почти так же горели желанием, но были больше проникнуты русским влиянием, но Литва, хотя географически и самая близкая к Германии, занимала другую позицию. Лишь в немногих городах, кроме Каунаса, имелся сильный прогерманский элемент, в то время как Вильнюс был в основном польским по составу населения и антигерманским по настроениям. Средний класс Литвы был в значительной степени еврейским, в то время как крестьяне были мелкими землевладельцами, питающими хорошо обоснованные подозрения к обеим сторонам. Литву можно было сравнить с Белоруссией, которую Гитлер включил в Остланд не потому, что она уже созрела для германизации, а потому, что она была бедным, малонаселенным регионом, игравшим роль свалки, усваивая то, что непригодно к ассимиляции.
В первые дни немецкой оккупации националистическая группа жителей в Каунасе помогала СД в организации еврейского погрома, узнав в итоге, что, кроме таких не вызывающих возражения акций, другие проявления национализма не одобряются. Впредь Литва поставляла полицейские войска, чтобы заниматься гетто и восставшими поляками, но для вермахта резервуаром не стала. В конце Литва показала свое существенное отличие от Латвии и Эстонии, давая приют большому количеству красных партизан.
С оккупацией всех трех столиц даже штат, набранный Лозе, был недостаточен для формирования целиком немецкой администрации, которая обосновалась в Риге. Да и Лозе был не в состоянии работать без «коренной администрации», которая ранее была создана вермахтом. В конце сентября 1941 г. Гитлер сам принял решение в пользу местных администраций, и им было позволено, в некотором виде, остаться, хотя были и исключения. В собственной столице Лозе Риге было пять конкурирующих германских органов власти. Это был сам Лозе — рейхскомиссар всего Остланда, далее шел господин Дрекслер — генеральный комиссар по Латвии, потом гебитскомиссар Ливонии и обер-бургомистр города Риги, бывший немецким знакомым Розенберга. Также имелся германский председатель муниципалитета, и, возможно, следует добавить германского комиссара гетто на примерно 15 тыс. евреев, которым было разрешено выжить до лета 1943 г.
Обер-бургомистр отказывался работать с коренной администрацией, потому что считал Ригу германским городом. В этом вопросе его поддерживал сам Розенберг, который изучал в Риге архитектуру в 1917 г., когда, вероятнее всего, он и заработал диплом за проектирование крематория (Розенберг уехал из Риги в 1915 г., в 1918 г. закончил в Москве МВТУ, где и защитил дипломный проект крематория. — Ред.). Этот спор был причиной одной из многих стычек между Лозе и Политическим управлением, который привел к смещению референта политического департамента Петера Клейста, противостоявшего Лозе. Клейст утверждал, что Ригу нельзя считать германским городом, потому что после репатриации коренных немцев и бегства русских она стала на 100 процентов латышским городом. На это, однако, у Лозе был контраргумент. За двенадцать месяцев советского правления ГПУ (в 1940/41 г. ГУГБ в системе НКВД, с февраля 1941 по июль 1941 г. отдельные НКГБ и НКВД. — Ред.) удалило официальные классы из Прибалтийских государств, «вплоть до деревенских учителей и почтальонов». Поэтому только немцы могут заменить их. Клейст написал самую увлекательную книгу, но ему, похоже, недоставало такта для обращения с новым классом сатрапов. Он обращал внимание этого сопящего, разражающегося смехом, лишенного шеи Лозе, что немцы на Востоке оккупировали, должно быть, как минимум два миллиона квадратных километров, и что, если даже импортировать 20 тыс. немецких чиновников, тогда на каждые сто квадратных километров придется не более одного, которому придется избегать всяких контактов с населением. «Не надо быть Талейраном, чтобы осилить эту политическую таблицу умножения».
Похоже, Лозе не был Талейраном. Хотя судьба личности в Остланде была лишь чуть-чуть менее спорной, чем в соперничающей сатрапии Коха на Украине, требовалось куда больше немецких чиновников. В Каунасе с его 100 тыс. жителей их было 170. Чтобы распутать узы советской национализации и коллективизации, одной Латвии требовалось 25 тыс. немецких и латышских чиновников, причем 7 тыс. из них — в Риге. Сразу же после сталинградской катастрофы в Ригу прибыла комиссия по сокращению штатов под председательством генерала фон Унруха. Было предложено, чтобы каждый генеральный комиссар сократил свой штат до 200 человек, а каждый районный комиссар — до двадцати. Комиссия ничего не добилась, а Лозе продолжал рассылать личные меморандумы по поводу использования чернил и стиральных резинок, продолжал издавать лично подписанные предупреждения о запрете курения в кинотеатрах, не переставал регулировать цены на искусственные шелковые коврики. Не только в Англии Вторая мировая война была прекраснейшим временем для расцвета бюрократии. Национал-социализм был истинным детищем своего века, и, как однажды когда-то торговля шла за флагом, так и формы вместе с правилами следовали за кастетом, хотя всю свою жизнь Гитлер издевался над мелким бюрократом, персонифицированным в его собственном отце — инспекторе таможни в Линце.
И все же полное отсутствие немецкой рабочей силы заставило придать некоторые права трем национальным директоратам или местным самоуправлениям, существовавшим с начала оккупации. В своем декрете от 7 марта 1942 г. Розенберг объяснил, что местные назначения все еще должны получать подтверждение генеральных комиссаров и что директораты ничего не могут решать без их согласия. 8 мая накануне своего отъезда в Каунас и Ригу Розенберг сказал Гитлеру, что его декрет не имеет обязательной силы. Это просто «историческое алиби», показывающее, что «мы встретили балтийские нации более чем на полпути». Но поездка Розенберга была использована Политическим управлением, чтобы добиться реальных уступок. Через Клейста удалось убедить Розенберга встретиться с директоратами и выслушать их жалобы. Лозе был взбешен, но не осмелился, как Кох на Украине, разорвать связи с министерством, которое диктовало через его голову. Была, однако, пьяная сцена в поезде Розенберга, когда Альфред Майер попытался обвинить Лозе в проведении независимой и своекорыстной политики. Лозе открыто согласился, что трудится ради «герцогской короны для своего новорожденного сына».
Розенберг вернулся из Каунаса в Германию на день раньше запланированного, чтобы успеть на похороны одного из своих нацистских друзей из провинции гаулейтера Ревера из Ольденбурга. На следующий день поезд, который должен был везти Розенберга по литовской территории, подорвался на мине, подложенной партизанами. Это стало удачной иллюстрацией к теме «герцогские короны». И также стало намеком, чего можно ожидать в дальнейшем, если этим бывшим суверенным государствам не позволить иметь собственные армии. В Ангербурге Гитлер заявил, что только немцам дозволено носить оружие, но сейчас это интерпретировалось в менее жесткой форме. Под влиянием Готтлоба Бергера, своего шефа по набору кадров, Гиммлер в 1942 г. начал проявлять интерес к легионам малых наций, в которые шла вербовка для несения внутренней службы в Эстонии и Латвии. Молодые «нордические типы» со скандинавскими или германскими чертами внешности, они идеально отвечали новой концепции пангерманских частей и соединений СС, набиравшихся из скандинавских добровольцев еще в ноябре 1940 г. В действительности латышам и эстонцам было суждено снабдить Германию несколькими из лучших дивизий СС. Но в данный момент Гиммлера предупредили, что общая мобилизация невозможна, потому что при отсутствии какого-либо независимого суверенитета в Латвии и Эстонии Красная армия может заявить о своем праве расстреливать плененных балтийских добровольцев СС как предателей.
Чтобы добавить силу этому аргументу, летом 1942 г. стало широко известно, что господин Черчилль побывал в Москве и что британцы отказались от своих прежних гарантий независимости Прибалтики. Так что вот вам два могучих побудительных мотива, которые могли бы заставить даже Гитлера одобрить статус настоящей автономии. И при повсеместном германском отступлении от Волги и с Кавказа, а также окружении под Сталинградом эти мотивы должны даже стать сильнее, так что в декабре Лозе сам подписался под меморандумом Гитлеру. Если этот меморандум не просил много большего в плане немедленной автономии, он по крайней мере требовал пропагандистского заявления о политических планах на будущее. Примерно в это же время Лозе в момент доброго расположения духа наполовину согласился с так называемым автономным статусом, который был подготовлен Клейстом и Бурмайстером — чиновником министерства внутренних дел. Но в январе 1943 г. Розенберг уволил Клейста за чересчур открытый меморандум в связи с одним делом о полицейских репрессиях в ставшей во многих местах мятежной Литве. Розенберг ворчал: «Их собственные флаги — это означает какое-то ирландское восстание». Но в феврале под воздействием убеждений, высказанных его самым последним сильным человеком — Готтлобом Бергером, чьим начальником был Гиммлер, он выдвинул план набора в армию для жителей Эстонии и Латвии. Согласно данному плану, эти три территории становились протекторатами или «государственными организмами» с сильно урезанными правами, германским министром-резидентом и без какого-либо дипломатического ранга.
Сталинград для Гитлера все еще был свежим зловещим предзнаменованием, чтобы повторять приказы июля 1941 г. Фюрер только отклонил план, отослав его Ламмерсу с целью информирования Розенберга, что полную автономию странам Балтии обещать нельзя. Фактически Гитлер не обращал на это внимания, а в 1943 г. произошел слабый сдвиг в сторону автономии, по крайней мере во внутренних делах. И в то же время идею полной автономии активно поддерживал генеральный комиссар по Эстонии Карл Лицманн, сорокапятилетний офицер регулярной кавалерии, сын офицера в Первой мировой войне и, как и его отец, ярый нацист. Лицманн попробовал заручиться поддержкой Гиммлера, а также Верховного командования, и, кроме того, он обращался в МИД. При его правлении Эстония мало страдала от вспышек партизанской войны, укомплектовала дивизию СС и в момент окончательного крушения организовала национальную оборону своих собственных границ. (Эстонские добровольцы совместно с немцами пытались противостоять наступающей Красной армии под Нарвой и кое-где еще. В составе же Красной армии свою родину освобождали целые эстонские соединения. — Ред.) Так как Эстония с самого начала пользовалась статусом кондоминиума как военный тыловой район, хотя и управляемый гражданским генеральным комиссаром, Лицманну было легче отказать в повиновении Лозе, чем его коллегам в Риге и Каунасе.
И тем не менее Эстония так и не была провозглашена государством даже номинально. Вопрос статуса автономии опять извлекли на свет божий в ноябре 1943 г., когда Розенберг присутствовал на последней беседе с Гитлером. Видя, что Гитлер настроен недружелюбно, Розенберг, не колеблясь, надругался над планом, который когда-то получил его личное благословение. Хотя и не рассчитывая на дальнейшую поддержку со стороны Розенберга, Лицманн навербовал себе союзников против Лозе в защиту плана автономии. Он получил поддержку генерала Фридриха Бремера — представителя вермахта в Остланде, который держал свой соперничающий «двор» в Риге. Также привлек на свою сторону генерала СС Франца Якельна — начальника гиммлеровской полиции в рейхскомиссариате, которого русские повесят в бывшем рижском гетто в феврале 1946 г. Еще один военный преступник, выступавший всей душой за свободу Эстонии, — начальник тайной полиции в Таллине (а позднее в Вероне), бывший командир ликвидационной группы Мартин Зандбергер. Чиновники с оригинальными идеями, нуждавшиеся в друзьях в гитлеровском рейхе, не могли себе позволить слишком выделяться на фоне остальных.
Статус бывших Прибалтийских государств теперь уже не являлся пробным камнем истинных намерений Германии в Европе, так называемой моделью «нового порядка». Это была игра политиканов с Лозе, намертво вцепившимся в свою будущую «герцогскую корону» и добившегося поддержки Мартина Бормана в борьбе с Гиммлером, или «дядюшкой Хайни», как его называл Борман в своих письмах, которого Борман в действительности хотел уничтожить. Как обычно, в ведении дел с Гитлером победила более стойкая и непреклонная школа льстецов, и, поскольку она стала победительницей, нерешительная, колеблющаяся фигура Розенберга примкнула к ней. В первой половине 1944 г. древний ганзейский город Нарву (известен с 1171 г., в составе России с 1704 г. — Ред.) храбро оборонял от советских войск корпус СС, укомплектованный, в частности, эстонскими эсэсовцами, которые сражались бок о бок с солдатами СС почти из всех стран Северной Европы. В кругах СС эти бои все еще рассматриваются как символ «нового порядка» в Европе, которому не суждено было установиться. Но на самом деле ничего такого там не было. Эстонцы сражались, чтобы закрыть брешь, чтобы спасти себя от еще одной бреши. И пока они воевали, параллельное сражение равной ожесточенности разворачивалось на бумаге. Лозе замыслил сделать Остланд независимым от министерства, пока Розенберг замышлял править Остландом лично без посредничества Лозе.
В итоге в конце июля 1944 г. русские прорвались к Балтийскому морю западнее Риги, и Лозе дезертировал из своей столицы, этот сломленный человек, каковым он и был всегда. Эриху Коху, монарху, оказавшемуся без королевства, было приказано в начале сентября занять место Лозе, но Кох так и не поехал в страны Балтии. Часть их еще некоторое время удерживалась и управлялась вермахтом, а небольшой очаг сопротивления на латвийском побережье вокруг Лиепаи просуществовал до самого конца войны. (Так называемый Курляндский котел, в который попало около 33 немецких дивизий, 16-я и 18-я армии группы армий «Север» (с 26 января — «Курляндия»). Часть сил позже была эвакуирована. После 8 мая 1945 г. в плен здесь сдались 21-я дивизия и 1-я бригада — более 189 тыс. солдат и офицеров и 42 генерала. — Ред.)
Также выжил ряд национальных комитетов, состоявших из бывших членов правительств стран Балтии (до 1940 г. — Ред.), которые эвакуировались с места на место по быстро сокращавшейся территории германского рейха. Национальный комитет Латвии проводил свое заседание в Дрездене в ночь ужасного авиационного налета 13 февраля 1945 г. Даже в этот последний час национальные комитеты играли некоторую роль в дворцовых интригах, происходивших в политике Германии. Надежды сепаратистов в этих комитетах все еще поддерживались министерством Розенберга и министерством иностранных дел, в то время как с другой стороны их дубасили ОКВ, СС и партийная канцелярия, заставляя поддерживать армию дезертиров из военнопленных, бывших солдат Красной армии, с которыми балтийские страны не могли иметь ничего общего.
Могла ли судьба этих трех бывших Прибалтийских республик быть иной? Трудно поверить, что условия перемирия, подготовленные ли в Москве или Берлине или даже в Лондоне или Вашингтоне, гарантировали бы их выживание. И тем не менее в течение трех лет эмансипации от советского правления обращение с этими тремя республиками со стороны чиновников министерства Розенберга могло бы быть не столь жестоким. По мере того как перспективы тотальной победы испарялись, так же тускнел и великий проект 1941 г. — германизация Прибалтики. И как только он был позабыт, обращение с личностью здесь улучшилось. Но было еще нечто такое, что никогда не исчезало вообще и что крайности войны еще более усугубили, а именно искушение извлечь отсюда максимум возможного, будь то рабочая сила или материальные ценности.
Это началось, когда «германские освободители» все еще принимали букеты цветов, с декрета Лозе от 19 августа 1941 г., по которому конфисковалось все имущество СССР. Хотя это была временная мера, предусмотренная с целью конечного возврата к частной собственности, она повлияла на все крупные деловые предприятия. Страну наводнила куча германских компаний, выступающих в роли публичных доверительных собственников. Владельцы заводов были низведены до роли нанятых администраторов, и, выражаясь словами Клейста, генеральные комиссары довершили то, что русские только начали.
По Аграрному декрету Розенберга февраля 1942 г. наблюдался некоторый прогресс в демонтаже совсем свежей структуры советских коллективных хозяйств, но промышленность все еще оставалась более централизованной, и возражения Лозе против автономии в основном связаны с его манией контролировать все, что происходит в Риге. Будучи куда менее жесток, чем Эрих Кох, он, видимо, был чувствителен к правам частных собственников в борьбе против марксизма, существование которого, несмотря ни на что, просматривалось за всей этой неразберихой и криками руководящих лиц. Брайтигам изложил свое мнение об этом Розенбергу в своей желчной саркастической манере: «К беспредельному удивлению балтийского населения, германская администрация приступила к исполнению роли получателя товаров, украденных большевиками». Но никакие протесты не оказали на Лозе заметного влияния. Наибольшая часть из докучливой и неэффективной структуры государственного контроля оставалась в столице вплоть до самого последнего момента.
И все-таки самым важным пунктом в первоначальной гитлеровской программе было все, кроме снисхождения к Остланду, а именно его загрузка немцами или другими германскими народами при выселении тех местных народов, которые считались непригодными для германизации. Нельзя предугадать, что бы произошло, если бы война была немцами выиграна, но пока шла война, и, поскольку ее потребности в транспорте невозможно было удовлетворить, даже тем немцам, что были репатриированы в 1940 г., возвращаться в республики Прибалтики не разрешалось. По протоколам сентября 1939 г. более полумиллиона коренных немцев были вывезены из Прибалтийских государств, а также из Волыни, Подолии, Буковины и Бессарабии. Очень немногим был дан шанс вернуться назад, хотя при возвращении, помимо призыва в армию, проблемы их жилья и работы так и не были решены. Намечалось, что они получат новые земли за счет изгнанных польских крестьян, но эта политика проводилась лишь в немногих местах. Еще в августе 1943 г. в Западной Польше находились почти 100 тыс. этнических немцев, которые все еще жили в лагерях. Из Прибалтики было вывезено около 130 тыс. человек. В мае 1942 г. Розенберг заявил Гитлеру, что 30 тыс. немцев из Литвы не брались в учет как в своих старых странах, так и в новой. Брайтигам также жаловался на то, что VOMI (Агентство по переселению при СС) не соглашается репатриировать немцев в их дома в Прибалтийских государствах, даже если они до сих пор вынуждены жить в лагерях для беженцев.
Когда в итоге в конце 1942 г. 36 тыс. расовых немцев были возвращены в Литву, им не позволили вернуться в свои старые дома, а для них были выделены фермы вдоль главных путей сообщения между Восточной Пруссией и латвийской границей, чтобы защищать эти дороги от партизан. Литовцы часто поджигали дома переселенных сюда немцев. Но если партизанская проблема придала особый импульс репатриации фольксдойче в Литву, то в Латвии и Эстонии особой спешки в связи с этим не было. В то время как немцы из рейха устанавливали свои законы и извлекали прибыль из страны, прежние германские обитатели Прибалтики в расчет не принимались. Даже законы, которые восстановили права частной собственности, подтверждали права тех, кто украл имущество «балтийских баронов» в 1919 г.
Повсюду в Советском Союзе, в частности в Белоруссии и на Украине, попытки содействия фольксдойче, этим потомкам немецких колонистов, не имели успеха. Гитлер, выселивший коренных немцев из их домов в результате своих политических сделок со Сталиным и Муссолини, никогда всерьез их благосостоянием не интересовался. В июле 1942 г. он обсуждал полусырой план переселения немецкоговорящих южных тирольцев в Крым, как будто все, что ему надо было сделать, — это сплавить их вниз по Дунаю. Спорные перемещения населения прельщали германских чиновников с фатальной легкостью, потому что они давно уже привыкли к политическим доктринам, в которых человеческая жизнь ни во что не ставилась. В суровую зиму 1939 г. репатриация причинила переселяемым немцам почти столько же тягот, сколько и полякам, которых им предстояло вытеснить. Но это создало прецедент для еще худших переселений. Перед нападением на Советский Союз и позже гитлеровским правительством было перемещено около 700 тыс. немецкоговорящих жителей. Но все это мелочь по сравнению с бегством восточных немцев в конце войны и высылкой их из Польши и Чехословакии, когда число беженцев превысило восемь миллионов. Это была дверь, которую открыли пресловутые московские протоколы 1939 г. (Эту дверь открыл Мюнхенский сговор Англии и Франции с Германией и Италией, а также саботаж в деле создания системы коллективной безопасности. — Ред.)
Еще более грандиозен план снятия избытка населения в Англии и Западной Европе путем культивации земель Прибалтики, как будто это была еще одна Канада, но данные намерения не вышли за рамки проекта. Это упоминал Розенберг в своем первом варианте плана от 2 апреля 1941 г. Спустя две недели, в ходе Балканской кампании, Гиммлер в ставке Гитлера сообщил своему массажисту Феликсу Керстену, что намечает переселить большинство населения Голландии, как минимум восемь миллионов человек, в Восточную Польшу. Керстен утверждает, что только его личные старания переубедить не позволили такому плану осуществиться (во что можно верить или не верить, дело вкуса каждого, ибо этот фаворит Гиммлера весьма далек от сдержанности и скромности в предъявлении своих личных заслуг). Но этот план, по крайней мере, был типичен для Гиммлера, а некоторые проекты, которые Гиммлер посылал Гитлеру на рассмотрение, были почти столь же фантастичны. То, что говорил Гиммлер в апреле 1941 г., он сказал, находясь, видимо, в плохом настроении, потому что перед этим голландцы устроили в Амстердаме и Роттердаме забастовку — уникальное событие в оккупированной Европе. Гитлер, однако, восхищался фермерскими умениями голландцев и не раз возвращался к идее голландских поселений в России (там бы голландцы узнали, что такое «зимовка скота» — с октября по начало мая. — Ред.).
8 мая 1942 г. Розенберг представил Гитлеру проект, подготовленный рейхскомиссаром Голландии Зейсс-Инквартом. Полмиллиона гектаров земли возле Лиепаи надо было отдать голландцам под фермы. Хотя Гитлер и заявил, что эти поселения должны быть ограничены, самое большое, до нескольких тысяч человек, 11 июня в Голландии была создана Нидерландская восточная компания, в которой вели счет на миллионы. В министерстве Розенберга был создан специальный департамент для работы с этим предприятием, и возле Вильнюса действительно из колхозов были образованы две голландские кооперативные молочные фермы.
В августе 1942 г. Петер Клейст встретился с представителем голландской экспортной фирмы за обедом у генерального комиссара Кубе в Минске, где пришел к заключению, что неплодородные земли Белоруссии должны заменить утраченные Голландией рынки в Вест-Индии. Все это происходило до Сталинграда. С конца 1942 г. уже ничего не было слышно о колонистских проектах, попавших под запрет цензуры. Они все еще продолжали регулярно фигурировать в длинных речах Гиммлера, которые до самого конца войны оставались верным эхом того, что Гитлер привык высказывать в начале войны с Советским Союзом.
Белоруссия
Малая часть этой главы охватывает довольно большую страну. Белоруссия была включена в Остланд в результате запоздалой мысли и оставалась в нем чуть дольше. Начиная с зимы 1941 г. преобладающая (автор преувеличивает — значительная. — Ред.) часть Белорусской Советской Социалистической Республики оставалась в руках партизан вплоть до прихода в 1944 г. Красной армии. Фактические размеры территории, которую в любой заданный момент времени контролировали немцы, были столь малы, а степень, до которой гражданским правителям было разрешено ею править, так ничтожна, что настоящую историю страны в период германской оккупации следует искать в анналах партизанской войны, во время которой Белоруссия оставалась принципиальным театром военных действий в течение всей немецкой оккупации.
Неясно, как и когда Белоруссия оказалась включенной в «герцогство» Лозе. В первом варианте Розенберга от 2 апреля 1941 г. Белоруссия охарактеризована как одно из будущих независимых государств, соперничающих с Москвой, с границами, простирающимися на восток до Твери (тогда Калинина), хотя и признавалось, что чувство национального здесь слабое. (Большинство белорусов не отделяют себя, подобно западным украинцам, от триединого русского народа. Этим «болеет» лишь часть «свядомой» интеллигенции. — Ред.) В дополненных инструкциях Розенберга от 8 мая Белоруссия считается более подходящей для роли «мусорной свалки» для непокорных элементов, чем для потенциального государства, и было предложено создать пояс из переселенных сюда поляков, которые отгородили бы ее от собственно России. Ко времени совещания у Гитлера в Ангербурге, вероятно, было достигнуто согласие, что Белоруссия недостойна отдельного правительства. И все же существовала странная, бессистемная договоренность увязать Белоруссию с высокоонемеченными странами Балтии. Западной границей стала та граница с Польшей, что существовала между 1919 (1921. — Ред.) и 1939 гг., в отдаленном прошлом являвшаяся яблоком раздора между польскими и литовскими правителями. (Территория Белоруссии, исконные земли Киевской Руси, была захвачена Великим княжеством Литовским в начале XIV в. (чему способствовало монголо-татарское нашествие на Русь). Воссоединение белорусских земель с Россией произошло в 1772–1795 гг. — в ходе разделов Речи Посполитой (так с 1569 г. официально называлось объединенное польско-литовское государство). — Ред.) Восточная часть Белоруссии столетиями находилась под московским правлением (автор не прав, только с 1772 г. — Ред.) и была полностью советизирована после Октябрьской революции.
Белоруссия лежала за ареной тяжелых боев — линией фронта группы армий «Центр», где вермахт очень не хотел сокращать зону военного контроля. Этот район простирался на целых 400 км, а на западе почти до Минска. В действительности гражданский генералкомиссариат включал в себя очень мало того, что не было частью Польши до 1939 г., кроме самого Минска, разрушенного войной, — столицы генералкомиссариата. Восточные районы, расположенные вокруг Смоленска (Смоленская область не входила в Белоруссию. — Ред.), Могилева и Витебска, так и не попали в его юрисдикцию. Эти города оставались под властью командования тылового района группы армий «Центр» и ее начальника, весьма неоднозначной личности, генерала фон Шенкендорфа. Необъяснимым результатом договоренности стало то, что еврейское население было ликвидировано куда быстрее и эффективнее под военным присмотром, чем в генералкомиссариате, где некоторые еврейские общины выжили аж до осени 1943 г.
Что касается гражданского района, то его считали «урной для мусора». Пока вермахт держал свои линии снабжения открытыми, никто особенно не задумывался, что там происходит. В Белоруссию направляли на работу самых худших чиновников. Сезонный сельхозрабочий стал политическим советником, а криминальный садист оказался гебитскомиссаром в Слониме. Германский гражданский правитель в Белоруссии сам был в опале, хотя и поддерживал некоторую помпезность и церемонии в несчастном поблекшем Минске с его кровожадностью по отношению к гетто и лагерями для военнопленных.
Генеральный комиссар Вильгельм Кубе был старым нацистом, награжден орденом Крови (медаль, учрежденная Гитлером в 1934 г. в память о «пивном путче» 1923 г. — Ред.) и в качестве министра-президента в Бранденбурге был известен своими пышными речами на всех партийных событиях. Гитлер сказал однажды, что Кубе не нуждается в громкоговорителе, потому что у него голос как у носорога. Гитлер питал привязанность к этому человеку, проповедовавшему ярый антисемитизм в дни, когда сам он был еще студентом.
Но в 1936 г. фюрер допустил, чтобы Кубе лишили всех его должностей и на короткое время отправили в концентрационный лагерь (Кубе отправили в концлагерь не сидеть, а с понижением — всего лишь младшим начальником. И направили не за письмо, а за самоуправство. — Ред.). Было выявлено, что Кубе являлся автором анонимного письма Вальтеру Буху, председателю высшего партийного суда, в котором намекалось, что жена Буша, бабушка детей Мартина Бормана, — частично еврейка.
Происшедшая, как это бывает, после многих прочих отталкивающих докладных реабилитация Кубе не вызвала одобрения среди партийных бонз. Именно Гиммлер рекомендовал Гитлеру обратить внимание на Кубе, потому что тот очистил свое имя, добровольно вступив в ряды СС в возрасте пятидесяти пяти лет. Поэтому в Ангербурге Гитлер предложил Кубе на пост генерального комиссара Москвы. Розенберг и Геринг тут же выдвинули возражения в связи с тем, что тот слишком стар. Вероятно, пост в Белоруссии был ему дан по просьбе Лозе, его старого коллеги, с кем Кубе общался в самом дружественном тоне.
Кубе был особенным генеральным комиссаром, если принять во внимание все нетипичное для этого несговорчивого типа людей. В Минске, как и до этого, он заслужил репутацию сексуально (и вообще) распущенного человека, и Кубе в течение всех двух лет своего правления был предметом докладов гестапо. С другой стороны, Кубе возмущался при виде ежедневных ужасов антипартизанской войны и истребления евреев — вещей, к которым другие относились вполне спокойно. Ценность протестов Кубе была незначительна, но он желал обрести репутацию гуманного человека, даже если большинство его жалоб на злоупотребления СС касались посягательств на его собственную власть. Кубе могли грозить неприятности, если бы он замахнулся на большее. После его убийства 22 сентября 1943 г., когда русская женщина-партизанка, нанятая горничной, подложила бомбу под его кровать, Гиммлер заявил, что только это событие спасло Кубе от возвращения в концентрационный лагерь. И Геббельс заметил после того, как Розенберг произнес длинную похвальную траурную речь в честь человека, назначению которого он был самым ярым противником, что «не было в самом деле ничего такого в жизни, за что можно было бы похвалить Кубе».
У Кубе были стычки с Розенбергом не только по поводу его позиции в отношении евреев, но также и по причине его поддержки белорусского национализма. Розенберг уже в самом начале отказался от своих планов создания белорусского национального государства, если вообще когда-либо всерьез задумывался об этом. Кубе не стал защищать этот план открыто, но, живя на маленьком острове посреди моря анархии, он, видимо, каким-то образом рассчитывал на местных коллаборационистов как оружие против партизан. В основном это означало использование белорусских эмигрантов или коренных жителей бывших польских земель (т. е. входивших в состав Польши до 17 сентября 1929 г. — эти белорусские земли были захвачены Польшей в 1919–1920 гг., что было позже закреплено Рижским мирным договором в 1921 г. — Ленин и его «гвардия», чтобы сохранить власть в объятой народными восстаниями стране, откупались от наглых соседей землями великого до 1917 г. государства (которым теперь правили). — Ред.) для исполнения функций чиновников в пределах этого советского района. В июне 1942 г. Кубе принял на работу в свою администрацию в Минске нечто вроде представителя коренного населения и советника — доктора Ивана Ермашенко, бывшего офицера в армии Врангеля, воевавшего с большевиками в Гражданскую войну. Это действие Кубе не нашло одобрения у командиров тайной полиции Гиммлера, которые почти во всех отношениях служили сами себе законом. Эдуард Штраух, комендант полиции в Минске, заявил, что ему потребовался год, чтобы ликвидировать Ермашенко. Это произошло весной 1943 г., когда Ермашенко был арестован за контрабанду золота. Видимо, он завоевал доверие Кубе, обеспечивая того в отсутствие фрау Кубе компанией симпатичной русской женщины-доктора.
Потеря доктора Ермашенко произошла в критический для Кубе момент. С середины мая до конца июня 1943 г. проводилась гигантская операция против партизан в генералкомиссариате Белоруссии, где немцы были лишены возможности пользоваться плодами труда местных крестьян, уже в 60 км от Минска. Поначалу Кубе сотрудничал с командиром полиции Гиммлера в операции «Котбус», но скоро у него стала вызывать омерзение бойня, проводимая СС и ее прибалтийскими, украинскими и белорусскими сообщниками. Хотя его жалобы не возымели действия, Кубе попытался собрать более приличных представителей белорусских коллаборационистов против партизанской угрозы. Он создал Раду — аморфный совет белорусских лидеров, и вербовал членов в Белорусское молодежное движение. С этого момента Кубе отдался своей типично нацистской страсти в поисках светловолосых арийских типов, где бы они ни находились, страсти, которая довела его до того, что он вступился за нескольких германских евреев, которых депортировали в Минск в 1941 г. Но белорусские мальчики, вступившие в молодежное движение Кубе, имели мало причин для благодарностей. Вскоре после его смерти их вывезли в Германию в качестве рабочей силы во время печально известной Aktion Heu.
Кубе был убит в момент фактической гражданской войны в Минске, когда даже столица не могла обеспечить безопасность германским чиновникам. Спустя три дня, под ударами Красной армии, немцы оставили Смоленск — 25 сентября 1943 г., но угроза эта оказалась преждевременной, потому что Минск был взят русскими только 2 июля (3 июля. — Ред.) 1944 г. Во время гибели Кубе Розенберг был в руках своего нового директора Готтлоба Бергера, который вместо назначения такого человека из восточного министерства, как Арно Шикеданц, установил в Минске правление СС под началом генерал-майора фон Готтберга, бывшего начальником полиции в дни Кубе. Готтберг был связан с гнусными зверствами в ходе операции «Котбус» в предыдущем году. И все же он был более примиренческим по духу, чем Кубе. В конце 1943 г. Готтберг сформировал Белорусский центральный совет под председательством еще одного белорусского профессора из Польши, некоего Островского, которому было суждено скитаться по Германии вместе с другими изгнанными лидерами национального меньшинства в распадающемся рейхе 1945 г.
Однако Готтберг достиг успеха в вербовке значительного числа белорусов в вермахт, поскольку угроза возвращения Красной армии вынудила многих коллаборационистов избрать такой курс поведения. Было даже начато формирование белорусской дивизии СС, и 1 апреля 1944 г. Гитлер сделал Готтберга независимым от Лозе и подотчетным только Берлину. Но впереди оставалось лишь три месяца. Минск пал раньше, чем столица Остланда. Он был взят 2 июля (3 июля. — Ред.) 1944 г. в ходе самого сокрушительного прорыва германского Восточного фронта, который когда-либо совершала Красная армия. Так закончились три года германского правления в Белоруссии, но «правление» — слишком сильное слово. Если германское правление в странах Балтии было аккуратным, а на Украине — слишком жестоким, то в Белоруссии это был просто «закон джунглей».