Украина — нежелательный союзник
Интриги и проекты
Возвращаясь с аудиенции у Гитлера 17 марта 1941 г., Гальдер записал в своем дневнике, что Гитлер рассчитывает, что жители Белоруссии будут приветствовать германские войска с распростертыми объятиями, а украинцев и казаков он считал сомнительными людьми. И это предположение наилучшим образом демонстрирует неспособность Гитлера оценить истинную ситуацию в Советском Союзе. Может быть, казаки слишком заигрывали с немцами, предлагая им хлеб-соль, а украинские девушки уж очень радостно украшали танки захватчиков гирляндами цветов, но в Белоруссии не было ничего подобного. И каков бы ни был финальный исход войны, автономная Украина наверняка стоила нескольких полевых дивизий.
Почему же Гитлер отказался от этих возможностей? Ответ лежит глубже, чем в гитлеровской поверхностной жестокости. Если послушать германских писателей или школу ост-политики, то можно предположить, что альянс с украинским народом позволил бы им выиграть войну. В это можно поверить, только если допустить, что немцы при национал-социализме были способны удерживать при себе своих друзей, или предположив, что нашлись немцы, способные избрать тонкий, интеллигентный политический курс между соперничающими украинскими политиками. Оба этих предположения — пустые. Гитлер был ближе к пониманию реалий ситуации, несмотря на его удивительную ограниченность. Большинство суждений Гитлера по вопросам международной политики основывались на сведениях из газет, которые этот ефрейтор читал в Первую мировую войну (очередная глупость автора, рассчитанная на не очень грамотного читателя. — Ред.). Гитлер не был способен постичь меняющиеся модели, системы в истории (к сожалению, такие люди не развязывают, а разрубают гордиевы узлы. — Ред.). Для него ситуация была простой. Украинцы проявили себя как самая худшая инвестиция.
Гитлер помнил, что в 1918 г. кайзеровское командование Германии и имперское Австрии обожгло пальцы на Украине. Попытавшись защитить автономный режим, обращаясь с украинцами по справедливости (правда, ограбили, вывезя огромное количество продовольствия — при Скоропадском в Германию было вывезено 9 млн пудов зерна, 3,5 млн пудов сахара и много другого продовольствия и сырья. — Ред.), но с близорукостью, граничащей с тупостью, германский солдат был вынужден бежать из страны в сопровождении пролетавших рядом с ушами обломков кирпичей, и еще хорошо, что сумел вообще уцелеть в немыслимом водовороте анархии. Кайзеровское командование с неохотой согласилось на этих союзников, и пришлось об этом пожалеть. В феврале 1918 г., когда большевики запросили мира в Брест-Литовске, присутствие украинской делегации было для немцев почти таким же неприятным, как и Ленина (Ленина здесь не было, был посланный им Иоффе. — Ред.) и Троцкого. А избранные украинские лидеры склонялись либо к монархизму, либо к большевизму. В обоих случаях они стали империалистическими и антигерманскими. Наконец, когда поддерживаемые Германией вожди были свергнуты своими собственными соотечественниками, многочисленные украинцы стали воевать как с русскими, так и с немцами, и каждый гетман или Махно и ему подобные выкраивал в мире грабежа кусок для себя.
Перед революцией украинская оппозиция русскому правлению не была решительной. Напротив, украинские подданные Габсбургской монархии чувствовали себя близкими по крови, чтобы приветствовать русских как освободителей. (Большинство украинцев всегда ощущали себя частью триединой русской нации. Галиция вошла в состав Австрийской империи в ходе разделов Речи Посполитой (при первом разделе в 1772 г.). — Ред.) В 1915 г., когда краткая оккупация (освобождение. — Ред.) русскими Галиции закончилась, отступлению русских препятствовали толпы местных жителей, не хотевших возвращаться под правление Габсбургов. В самой Галиции австрийских освободителей так плохо приветствовали, что те были вынуждены устроить концентрационные лагеря. В 1917 г. немцы и австрийцы держали 700 тыс. украинских военнопленных. Это стало резким контрастом осени 1941 г., когда были освобождены десятки тысяч пленных украинского происхождения, многие из них стали выполнять функции германских полицейских войск. В Первую же мировую войну для службы в прогерманском Украинском легионе удалось завербовать только 2 тыс. человек. Из одного только страха перед большевизмом в 1918 г. была созвана Украинская рада для переговоров с немцами и австрийцами.
В 1918 г. немецкие штыки не смогли удержать Раду у власти или остановить продвижение большевиков. Для Гитлера с его презрением к дому Габсбургов, которых он считал наполовину славянами и целиком продавшимися славянским интересам, этот провал имел важное значение, поскольку это были австрийский император и австрийский канцлер граф Чернин, которые настояли на признании Украины на переговорах в Брест-Литовске (с 1868 г. — Австро-Венгрия). В те дни двуединая монархия была под угрозой голода, и была надежда вырвать из дружественной Украины миллион тонн зерна. Целый миллион тонн! Гитлер в 1941 г. ожидал три миллиона, в 1942-м — семь миллионов, а потом, возможно, по десять — двенадцать миллионов тонн в год. И как же австрийские славянофилы были вознаграждены за их терпимость и снисходительность? Украинцы убили своего величайшего друга германского фельдмаршала Германа фон Эйнгорна.
Гитлер так и не простил украинцам этого преступления. Оно стало для него такой навязчивой идеей, что еще в мае 1943 г. Альфреда Розенберга побудили направить фюреру длинную докладную на эту тему. В ней ставилась цель показать, что убийство 30 июля 1918 г. было работой большевистского агента, которому помогали два еврея. Как бы ни было идеально это объяснение с идеологической точки зрения, оно не смогло изменить гитлеровского презрительного отношения к украинцам. Он только припоминал, что украинские крестьяне, испорченные по очереди всевозможными военными диктаторами, приветствовали большевиков. Большевики продемонстрировали свою благодарность, предоставив Украине особый статус (союзной республики), который в начале 1920-х гг. включал в себя дипломатическое представительство за рубежом.
Гитлер совершенно не обратил внимания на цену, которую украинцам приходилось платить за то, что они не сумели объединиться в 1918–1920 гг. Стране дали возможность оправиться от голода, который оставила после себя Гражданская война в 1921 г., но в 1930 г. Сталин обрушил на нее всю мощь государственной коллективизации — эту самую фанатическую, доктринерскую и безнадежно русскую (?! — Ред.) систему, которая когда-либо возникала из великого интеллекта с шорами на глазах. Вымогательство, бегство и высылка были в порядке вещей, пока в 1933–1934 (1932–1933. — Ред.) гг. по Украине не ударил искусственно созданный голод, точно такой же, как и прежний. В Изюме в 1934 г. одну владелицу магазина судили за то, что продавала человеческое мясо. Она призналась, что то же самое делала и в 1921 г.
В докладах германской разведки о подавленном и озлобленном состоянии Украины не испытывалось недостатка, но в 1941 г. Гитлер не сумел заметить, что Сталин сделал для Украины. При последнем из русских царей на Украине не было ничего более значительного, чем литературное движение на украинском языке, несколько профессиональных политиков да культ немногих исторических мифов. (К 1917 г. восток Украины (Донбасс и Приднепровье) стали первыми в Российской империи по развитию черной металлургии (опередив Урал). Бурно развивалась промышленность, в т. ч. судостроение (вплоть до линкоров). — Ред.) Сейчас здесь было социальное недовольство, достаточно сильное, чтобы пересилить природную анархию украинцев. Так, во время визита в Мелитополь в июне 1943 г. Розенбергу показали памятник, который старейшины города воздвигли в память немецких солдат, которые когда-то защищали украинскую независимость во время Гражданской войны. Там, где в течение более чем двадцати лет не было видно ничего, кроме привычных марксистских изображений, теперь стоял этот скромный символ. Но рейхскомиссар Эрих Кох лишь прорычал: «Ни один германский солдат никогда не будет умирать за этот черномазый народ!»
Гитлер не собирался создавать сепаратные государства на советской территории вплоть до того времени, пока не будут уничтожены последние признаки советского правления. Но он разрешил, чтобы границы управляемых немцами комиссариатов указывали на окончательную форму, которую должны принять эти государства. Гитлер мог бы уступить даже больше, если бы осознавал, как будут популярны германские войска на Украине через шесть лет после окончания сталинской программы коллективизации. Сделанный им в Умани 30 августа 1941 г. жест уже был значителен. Но было слишком поздно ожидать от Гитлера чего-либо более, чем признание того, что взятые в плен солдаты-украинцы — не очень антигерманские по своей сути. Ибо украинских политиков со времени вторжения в Советский Союз Гитлер повидал достаточно, чтобы оправдать свои самые худшие опасения и оживить свои самые худшие воспоминания о 1918–1919 гг.
Начиная с 1933 г. антирусские настроения Гитлера давали украинским эмигрантам в Германии некоторую надежду, но, поскольку существовал договор с Польшей, этим ярым врагом украинских надежд, поддержку украинского национализма нацистам приходилось осуществлять втайне. Еще более актуальным стало это после завоевания Польши, потому что пришлось умиротворять союзника — Советский Союз. В результате украинские националисты были окружены особенной неудовлетворительной атмосферой. У этих украинцев был свой центр, находившийся в прежней австрийской, а ныне польской Галиции, и они для украинцев Советского Союза были труднодоступны. В течение ряда лет они группировались вокруг национальной фигуры Симона Петлюры, сына извозчика, который сверг прогерманское правительство гетмана Скоропадского в ноябре 1918 г. Петлюра был убит в Париже в 1926 г. одним евреем, который хотел отомстить за свой народ этому организатору погромов. Руководство эмиграцией переходит к соперничавшему украинскому лидеру периода Гражданской войны полковнику Коновальцу. Как представитель Организации украинских националистов (ОУН) Коновалец имел некоторую связь с адмиралом Канарисом и абвером в 1938 г., когда немцы рассматривали идею украинского государства в Карпатах, создаваемого на обломках Чехословакии. В 1939 г., однако, настала очередь Коновальца погибнуть от рук советского агента в кафе Роттердама.
На наследство имелось в наличии два претендента. С одной стороны, престарелый гетман Скоропадский, живший в Ванзе (Берлин), пенсионер Гинденбурга, доставивший нацистскому правительству хлопоты в нескольких случаях в 1940 г. С другой стороны, истинные последователи Петлюры признавали одного из его полковников, бывшего австрийского офицера по имени Андрей Мельник, которого и сегодня все еще чтут тысячи украинцев, рассеянных по свету. Началось давление Гитлера на Польшу, и Риббентроп с Канарисом могли сами заинтересоваться Мельником более открыто, чем Коновальцем. Сейчас планировалось создание украинского государства в польской Галиции. Но, имея в виду прошлый германский опыт, этот план требовался главным образом для отвода глаз, и было весьма сомнительно, чтобы Гитлер позволил его осуществить. Фактически Гитлер уже нанес серьезный удар по украинским надеждам.
Все началось с Мюнхенского соглашения сентября 1938 г., когда беспомощное чехословацкое правительство было вынуждено предоставить автономию «охвостью» своего протяженного составного государства, известного как Карпатская Рутения (Закарпатская Русь. — Ред.). Здесь городское население было преимущественно венгерским, а в деревнях — украинским (русинским. — Ред.); но все-таки под президентством отца римско-католической церкви Волошина Карпатская Рутения была переименована в Карпатскую Украину. Туда устремились члены ОУН из Галиции и с благословения Риббентропа и Канариса сформировали так называемую Украинскую армию. Но политика прикармливания Польшей украинских ирредентистов через границу закончилась драматически в марте 1939 г., когда Гитлер оккупировал Прагу, а Чехословакия (ее остатки после Мюнхенского сговора. — Ред.) была расчленена. В качестве платы за свою неохотную податливость Венгрия адмирала Хорти приняла участие в этом разделе и получила из рук Гитлера Карпатскую Рутению. Были случаи некоторого вооруженного сопротивления венграм со стороны украинцев, но гитлеровская акция принесла дивиденды. Гитлер рассеял опасения Венгрии, Польши, Советского Союза и Италии одним-единственным жестом. Что касается украинцев, то они впервые увидели два лица германской политики и могли ожидать большего.
Канарис старательно пытался сложить кусочки калейдоскопа. Многие из сторонников Волошина нашли убежище в польско-украинском батальоне, обучением которого у оз. Кимзе (Бавария) занимался Канарис и который принял участие во вторжении в Польшу через шесть месяцев. Неудивительно, что украинцы в оккупированной Польше помнили о Карпатской Рутении, и они оказали немцам куда более сомнительное гостеприимство в Восточной Галиции, чем то, с каким их принимали в Советской Украине. Неудивительно, что более радикальная часть подпольных частей ОУН, сражавшихся с польским правительством еще с начала 1920-х гг., была готова воевать и с немцами. В любом случае немцы не так долго пробыли в Восточной Галиции, чтобы прийти к соглашению с украинским национализмом, потому что по секретному протоколу к пакту о ненападении, заключенному между Молотовым и Риббентропом 23 августа 1939 г., вся Галиция к востоку от реки Сан, включая западноукраинскую метрополию Львов, должна была быть передана русским.
Риббентроп, видимо, считал, что русские не станут требовать выполнения всего протокола, и, когда 25 сентября Сталин потребовал отдать Львов (характерный авторский ляп. Уже 22 сентября польский гарнизон Львова капитулировал перед частями Красной армии. — Ред.), это стало почти смертельным ударом по украинским планам, которые он вынашивал с адмиралом Канарисом. С надеждами Риббентропа можно ознакомиться по записям, которые вел Канарис во время разговора между Риббентропом и Кейтелем в вагоне Гитлера в Иллнау 12 сентября. Советские войска еще не вошли в Восточную Польшу, и Риббентроп, видимо, странным образом недооценил жесткость Молотова. При подготовке к созданию независимого украинского государства в Галиции Риббентроп собирался договориться с Мельником и ОУН об организации украинских отрядов, которые сожгут все сельские поселения поляков и перебьют всех евреев, «при условии что эта договоренность придется по душе Советскому Союзу».
После совещания Кейтель заявил Канарису, что он практически собирается переслать это полусырое предложение в армейское командование как директиву. Но видимо, в этот момент в салон вагона вошел Гитлер, и последовавший за этим разговор не был записан Канарисом, ибо директива Кейтеля командованию армии, утвержденная Гитлером, имела значительно более мягкий характер. Она разрешала радиовоззвания к украинскому народу со стороны отдела пропаганды вермахта, но в этой прокламации не содержалось призыва убивать и грабить неукраинцев. В ней просто говорилось, что германская армия не имеет враждебных намерений по отношению к украинскому населению Польши.
Секретный дополнительный протокол к московскому Пакту о ненападении, который Риббентропу пришлось подписать в Москве 28 сентября 1939 г., обязывал германское правительство «подавлять любую агитацию на ее территории, которая затрагивает территорию другой стороны договора». Риббентроп, соответственно, отказал в официальной поддержке Мельнику и ОУН со стороны министерства иностранных дел, а Канарису было запрещено вмешиваться, но Мельнику было разрешено остаться в Берлине. Более одного года украинская националистическая деятельность находилась под запретом; но зимой 1940 г., благодаря подготовке плана «Барбаросса», ОУН вновь оказывается на сцене. В Нойхаммере близ Лейпцига Канарису было разрешено заняться обучением нового батальона для его диверсионного полка «Бранденбург». Он комплектовался из попавших в плен польских солдат украинской национальности и носил название «Нахтигаль» (по-немецки соловей. — Пер.). Командиром его был тот же офицер разведки, которого Канарис пошлет в июле 1941 г. на встречу с Райнеке и Мюллером, — австрийский бригадир Эрвин Лахузен. Первоначально планировалось посылать этот батальон впереди германских войск с целью захвата туннелей и мостов. Другие члены ОУН, не носившие формы, должны были провоцировать сопротивление русским среди украинского населения. Для этой цели Канарис потребовал дать ему менее статичную личность, чем Андрей Мельник. Поэтому он поддерживал вторую и соперничающую с ОУН организацию и ее нового лидера. Были распахнуты ворота варшавских тюрем, и на свободу вышли галицийские горячие головы, а среди них — некий капитан Степан Бандера, который сидел под замком с 1934 г. за свое участие в убийстве польского министра внутренних дел. Являясь раскольнической партией — ОУН-Б, сторонники Бандеры скоро сформировали оппозицию политике Мельника, ориентировавшегося на тесное сотрудничество с немцами. Во время оккупации Советской Украины ОУН-Б сражалась против ОУН-М почти непрерывно. Фактически они использовали свое немецкое оружие против немецких же чиновников, советских партизан и своих собственных соотечественников.
Риббентроп и Канарис могли бы поразмыслить перед тем, как открывать «ящик Пандоры», и о том, что в истории, когда она повторяется, бывает разобраться не легче, чем до этого. Более того, нельзя брать в союзники даже таких людей, как эти, без клятвенного обещания, несмотря на то что ни Верховное главнокомандование, покровительствовавшее этой авантюре, ни министерство иностранных дел не имели никаких причин предполагать, что Гитлер уважает какие-либо клятвы вообще. И если им нужна была поддержка украинского народа после аннексии страны, не очень хорошо было начинать с заточения его политических лидеров.
Это фактически и произошло после хаоса, последовавшего за германской оккупацией Львова. Город был взят после восьми дней ожесточенных приграничных боев. На таком жестоком и тупом, каким было германское правление в оккупированной Советской Украине, советское правление в Галиции в 1939–1941 гг. могло только зарабатывать очки. Начав ухаживать за украинцами за счет поляков, во многом так, как планировал и Риббентроп, русские (советские органы) приступили к искоренению украинских классов собственников и интеллигенции — почти нет сомнений, что немцы сделали бы точно так же. Кроме того, как только немцы пересекли границу 22 июня 1941 г., около трех-четырех тысяч граждан Львова было схвачено НКВД в облаве и брошено в тюрьму. 25 июня, через три дня после начала войны, когда уже было очевидно, что русские сдадут город, была совершена неудачная попытка освободить пленников. В ответ НКВД расстрелял их всех, покинув город слишком быстро для того, чтобы вывезти трупы из тюрем.
Немцы вошли во Львов 30 июня, и среди передовых частей — специальные команды тайной полиции Гейдриха. Первой заботой этих команд была организация погрома, который вспыхнул 2 июля. Фотографии тел, найденных в тюрьмах, выставлялись в витринах магазинов, а погром был представлен как акция «Петлюра» в честь одного из самых сомнительных национальных героев, убитого евреем в 1926 г. Несколько членов Берлинского комитета Мельника сопровождали команды Гейдриха, а уцелевшие люди рассказывали, что украинские националисты с «жовто-блакитными» (желто-голубыми) повязками на руках принимали активное участие в этом погроме. Но этот вид торговли легендами — весьма деликатный взрывчатый материал, потому что скоро город наводнили члены ОУН-Б, которые не были настроены на сотрудничество с немцами. Под командой Ярослава Стецко они захватили радиостанцию и провозгласили «Возрождение Украинского государства». В качестве эксперта абвера по украинским делам во Львов прибыл австрийский профессор теологии Ганс Кох. Его пригласили на культурное собрание украинской ассоциации «Просвита», где процедурные мероприятия обернулись не чем иным, как провозглашением декларации независимости.
«Правительство» Стецко просуществовало девять дней. Оно пользовалось защитой канарисовского батальона «Нахтигаль», в который входили несколько неофициально назначенных членов ОУН-Б. Таким образом, капеллан батальона, воспользовавшись всеобщим незнанием как германских намерений, так и внутренней политики ОУН, получил для нового государства крайне важное благословение митрополита Шептицкого. Восьмидесятилетний украинский националист Константин Левицкий был провозглашен председателем Совета, а в это время освободительные комитеты распространились, помимо Львова, и на другие города Восточной Галиции. И только 9 июля, когда сюда дошли приказы Гитлера, та же самая команда, которая устраивала погром, арестовала Стецко и некоторых из его компаньонов.
И даже теперь негативная суть будущей политики Гитлера на Украине не дошла до понимания людей. Люди из кабинета Стецко вместе с Бандерой, который был арестован в Кракове, были доставлены в Берлин на допросы, но на данный момент их всего лишь держали под некоторой формой домашнего ареста, а Стецко было разрешено вернуться в Краков. Разоружение отрядов украинских националистов в других галицийских городах заняло несколько недель, и в этой неразберихе евреи Галиции избежали уничтожения — или, скорее, уничтожение было отложено. В самом Львове командир тайной полиции позволил сбежать примерно 2 тыс. евреев, которых согнали на стадион.
Тем временем именно так, как планировал Канарис, «походные группы» как ОУН-М, так ОУН-Б проникали на территорию Советского Союза вслед за вермахтом, пока националисты во Львове продолжали передавать по радио слова ободрения, не зная, что голова их уже отрезана. Офицеры военной администрации вермахта восприняли их присутствие с удовольствием. Ведь какой-то вид временной коренной администрации требовался, по крайней мере, в крупных городах, а эти люди, во всяком случае, не были коммунистами. Но граница раздела между ОУН-М и ОУН-Б становилась все более очевидной. В Житомире в конце августа два члена городского совета (мельниковцы) были убиты на улице членом ОУН-Б. Поначалу СД осудила это убийство как работу коммунистов, но почти немедленно она спровоцировала волну казней, которая захватила всех членов ОУН-Б, которых можно было отыскать в Житомире, в Балте, в Николаеве и даже в Джанкое в Крыму.
Достойно державшийся и умеренный по темпераменту Мельник все еще жил в Берлине, пока многие из его сторонников были прикреплены к воинским частям вермахта. После арестов членов ОУН-Б показалось, что пришло наконец-то время ОУН-М. Им было разрешено прочесывать лагеря для военнопленных, выявляя украинцев, которых вербовали для службы в полиции Киева; им было даже позволено сформировать городской совет после оккупации города. Под все еще терпимым контролем вермахта человеку Мельника из Галиции — доктору Кандыбе было разрешено руководить пропагандой; другие миссионеры из Галиции управляли полицейскими силами в Киеве, укомплектованными местными кадрами, а также в Виннице и Днепропетровске. В Киеве вермахт снисходительно относился к мэру, школьному учителю Бахазию, который занимался яростной промельниковской пропагандой.
Но медовый месяц с украинским национализмом, начатый Риббентропом и Канарисом, пришел к концу. Киев перешел в руки решительно антиукраинского рейхскомиссара Эриха Коха. В резко изменившемся климате Бахазий был отвергнут собственными соотечественниками за хвастовство перед зарубежными журналистами и за свою местную администрацию, которая, как говорили, насчитывала 20 тыс. человек. Было фактом то, что галицийских миссионеров больше всего не любили жители Киева — города, ставшего более русифицированным, чем предполагал Розенберг. Эти страдавшие украинцы так и не сумели понять преклонения перед героями забытой Гражданской войны и верность неизвестным политическим фигурам в Берлине и Кракове. И чем больше советизированными и обрусевшими они становились, тем большим расположением пользовались у администрации Коха. Ситуация повернулась против националистов. В ноябре 1941 г. в г. Базар к северу от Житомира СД провела отвратительную бойню. Похоже, националисты устроили здесь празднование двадцатой годовщины последней схватки с большевиками (никакой схватки не было. Просто Котовский расстрелял 359 петлюровцев (из большой группы взятых в плен) за отказ перейти на службу в Красную армию. — Ред.). В феврале Бахазий был арестован по требованию генерального комиссара Вальдемара Магуния и казнен. С этого момента обе организации ОУН оказались в оппозиции немцам, были объявлены вне закона, часто становясь объектами арестов, а иногда и казней.
Подоплекой этого слабовыраженного крушения планов Риббентропа и Канариса стало решение, которое Гитлер принял через несколько дней после ареста «львовского правительства». По первому плану Розенберга, который он подал Гитлеру 2 апреля 1941 г., Галиция должна была стать ядром нового украинского государства. Но 16 июля Гитлер резко заявил на совещании в Ангербурге, что «бывшая австрийская часть Галиции станет территорией рейха». Временно ею будет управлять Ганс Франк в рамках общего управления Польшей. Розенберг старался защищать решение Гитлера, хотя оно его весьма обидело. «Ради потери пары квадратных километров на западе украинцы получат сотни квадратных километров на востоке». На это сардонически настроенный Петер Клейст, как утверждают, ответил, что никто не собирается менять один квадратный километр, содержащий Кельнский кафедральный собор, на даже тысячу квадратных километров в Польше.
Хотя гипотетическая Украина потеряла Львов, Розенберг все еще надеялся на столицу в Киеве, но и там этого не допустили. 29 сентября Гитлер сказал Розенбергу, что согласится только на «политику переносов во времени». Не должно быть публичных заявлений о будущем Украины, и украинцы не должны получать какого-то обращения, позволяющего предполагать о том, что они являются покровительствуемым народом. Розенбергу пришлось расстаться с университетом своей мечты, который должен был распространять нацистскую идеологию из Киева.
1 августа вермахт передал Львов под общее управление Франка. В таких удаленных на восток местах, как Винница и Тирасполь, взбунтовались части полков «Роланд» и «Нахтигаль». Поэтому офицеры ОУН-Б были интернированы в концентрационном лагере Заксенхаузен в компании Бандеры. Однако большинство из них было освобождено в мае 1943 г., когда СС начало вербовать украинцев в Галиции. Пока их лидеры находились в Заксенхаузене, два батальона продолжали служить немцам в качестве полицейских частей в Белоруссии, сражаясь с партизанами. Но огромное число бывших членов «Роланда» и «Нахтигаля» вступили в независимую Украинскую повстанческую армию (УПА). Другие ушли в глубокое подполье на территории оккупированной Советской Украины.
Таким путем произошло расщепление кадров потенциальной союзной армии, но это было не самым худшим следствием гитлеровской политики в отношении Украины. Гитлер отделил Галицию от рейхскомиссариата Украины для того, чтобы нанести поражение деятельности украинских политиков, чей центр он совершенно правильно привязывал к Львову, а не к Киеву. И все-таки результат был противоположен его намерениям. При правлении Ганса Франка существовала дюжина польских движений Сопротивления, в то время как в новой провинции Франка, Галиции, украинцы всегда воевали с поляками. Поэтому губернатор Франк благоволил своим украинским подданным. Им было разрешено иметь свои комитеты во Львове и Кракове. Во главе стоял профессор Владимир Кубилович, с которым Франк сам, как он это признал в Нюрнберге, поддерживал постоянные контакты. Перед вторжением в Советский Союз этому украинскому профессору были даже доверены секреты плана «Барбаросса». Он был особенно дружен с комиссаром Франка в Галиции — австрийским эсэсовцем по имени Отто Вахтер, и благодаря Кубиловичу и Вахтеру преждевременно появившееся понятие «дивизия СС „Галичина“» воплотилось в реальность в 1943 г.
Через бывшую советскую границу Эрих Кох объявил, что, когда он встречает интеллигентного украинца, он обязан застрелить его. Но в Галиции правление Вахтера и Кубиловича оказывало всяческую поддержку как ОУН-М, так и ОУН-Б. Бывшие советские украинцы становились со временем все более и более антинемецкими, а галицийские украинцы, пока у немцев были шансы на выживание, более пронемецкими — особенно в изолированных местах Карпат, где они сражались с польским движением Сопротивления. Кроме того, Розенберг, который с неохотой расстался с этими подданными, продолжал им лучезарно улыбаться. В результате украинские политики из Галиции и из словацких и венгерских частей Карпат получали министерские разрешения на посещение бывшей Советской Украины, известной сейчас как рейхскомиссариат. Другие проникали туда без разрешений. Когда немцы утратили доброе расположение населения, и прежде всего когда возвращение Красной армии стало неизбежным, агенты УПА и ОУН стали просачиваться в ряды контролируемой немцами украинской милиции, которая стала вести себя независимо, контролируя обширные территории вплоть до городских окраин. Неистовый Эрих Кох был бессилен против этого потока, потому что украинцы сейчас сами заботились о своих героях, которые когда-то раньше в своей истории воевали одновременно и с немцами, и с русскими.
Но 16 июля, когда Гитлер объявил о своем намерении рассматривать Галицию как часть оккупированной Польши и, в конечном счете, как территорию рейха, вермахт уже обнаружил удивительную добрую волю подчиненного ему советского украинского населения. Бердичев и Житомир, а также практически вся территория между Бугом и Днестром были в руках немцев — богатейшая в аграрном отношении часть Советской Украины и фактически всего Советского Союза. Именно в этих местах немцам оказали лучший прием, чем в любой части Европы. На окраинах деревень победителям предлагали хлеб-соль как символ гостеприимства, а девушки бросали на танки гирлянды цветов. Это было нечто, чего сентиментальному немецкому солдату никогда не приходилось испытывать. И в то же время южную часть этого дружественного региона Гитлер передал Румынии — стране, которая не имела на эти земли никаких действительных этнических или исторических притязаний.
Уже в мае 1941 г., когда маршал Антонеску посещал его в Мюнхене, Гитлер пообещал, что румыны будут править Южной Россией вплоть до Днепра. В действительности это не было ценой, которую запрашивал Антонеску. Он предпочитал вернуть остаток территорий Трансильвании, которые Румыния уступила Венгрии по принуждению Германии 29 августа 1940 г. Антонеску считал, что венгры могли бы удовольствоваться частями Галиции, принадлежавшими ранее Польше. Гитлер, которому союз с Венгрией был нужен, не согласился, и Антонеску принял советскую территорию за Днестром (за Прутом и Днестром — автор пытается вскользь показать, что Бессарабия, освобожденная Красной армией в 1940 г., исконно румынская (а не оккупированная Румынией в 1918–1940 гг.). — Ред.) в надежде, что сможет выторговать свое после войны.
Поэтому 17 августа 1941 г. Антонеску напомнил Гитлеру о его обещании. В его письме заявлено, что осталось прояснить состояние лишь северной границы. Через два дня Гитлер подтвердил, что румыны несут ответственность за управление территорией, простирающейся до Буга, и за безопасность региона, ограничивающегося Днепром. Гитлер даже придумал новое название: Трансднистрия, которого не существовало ни на одной карте. Розенберг был совершенно против этой идеи, хотя его Политическому департаменту пришлось готовить проект соглашения. Главной тревогой департамента было не то, что украинские националисты будут возмущены, а то, что румыны смогут поддерживать украинский национализм в пределах своей территории, в то время как Гитлер запретил это делать в границах той части, что находится под опекой Розенберга. 25 августа было проведено совещание в Виннице у Эдуарда Вагнера, первого оберквартирмейстера вермахта, с целью организации передачи территории военного управления группы армий «Юг» гражданскому рейхскомиссариату Украины. На этом совещании полковник фон Крозиг, начальник штаба командующего тыловым районом генерала фон Рокеса, доложил, что наплыв людей в добровольческую украинскую милицию вполне можно направить в подчинение генерал-майора Франца Якельна, высшего начальника СС и полиции на Украине. Поскольку из протокола совещания видно, что оно в основном было посвящено вопросу ликвидации 11 тыс. евреев Рутении (Закарпатской Руси-Украины), которых венгерская армия переправила через Днестр, Якельн, несомненно, мог найти применение украинским милиционерам. Но Крозига беспокоило то, что 25 августа, то есть почти через два месяца после беспорядков во Львове, незаконная бандеровская милиция просочилась из Галиции. И в течение совещания представитель Политического департамента доктор Отто Брайтигам получал телефонные звонки от доктора Вернера Кеппена, связного Розенберга при ставке Гитлера. Тот предупреждал, что румыны могут учредить к западу от Буга Украинский комитет.
30 августа Брайтигаму пришлось присутствовать еще на одной конференции в муниципалитете города Тигина (так румыны называют г. Бердеры. — Ред.) на Днестре. Здесь были составлены протоколы для определения компетенции румын в ответ на требование Антонеску от 17-го числа. Временно румынская военная зона должна была быть расширена на север до линии Умань — Черкассы. К востоку от Буга и к западу от Днепра румыны должны были отвечать за безопасность, но не за управление территорией. Это была неуклюжая, громоздкая схема, становившаяся еще более неудобной при том, что немцы удерживали за собой порт Николаев, который находился к западу от Днепра. Принятие дипломатических решений о границах румынского суверенитета было отложено до окончания войны. Но Антонеску дождался только падения Одессы 19 октября 1941 г., чтобы провозгласить официальную аннексию всей территории до Буга. (Оборона Одессы советскими войсками осуществлялась 5 августа — 16 октября 1941 г. Имея 17 дивизий и 7 бригад, румыны ничего не смогли сделать (несмотря на пяти-семикратное превосходство в силах) до тех пор, пока защитники Одессы (около 86 тыс. вместе с ранеными) не эвакуировались согласно приказу в Крым. 16 октября румыны, потеряв под Одессой свыше 160 тыс. убитыми и ранеными, около 200 самолетов и до 100 танков, вошли в город. Советские войска, защищавшие Одессу, потеряли 16 578 человек убитыми и пропавшими без вести и 24 690 ранеными. — Ред.)
Протоколы от 30 августа оставили румынам длинную полосу территории, включавшую крупный город Одессу, хотя он тогда еще не пал. И опасения полковника фон Крозига были обоснованны, ибо, хотя румыны и поддерживали украинский сепаратизм на своей собственной территории, всякого сорта люди могли проходить через их неохраняемую границу — неприятный для германского Верховного командования и гражданской администрации двусторонний поток. При низком состоянии морали осенью 1943 г., когда советские войска переправились через Днепр и отрезали Крым, этим путем ускользали многочисленные немецкие дезертиры, чтобы поживиться на черном рынке в Румынии. Антонеску не испытывал желания уступать свои права. Он отказался передать железнодорожную администрацию германской армии или передать свою юрисдикцию в районах, расположенных очень близко к линии фронта. В ноябре 1943 г. произошел обмен раздраженными, ни к чему не приведшими письмами между Антонеску и Гитлером, и создавшемуся положению положил конец только прорыв русских к Днестру в апреле следующего 1944 г. (Одессу советские войска очистили менее чем за сутки — вечером 9 апреля ворвались на северные окраины, а к 10 часам утра 10 апреля в результате ожесточенных боев город был взят. — Ред.)
Но для украинцев, которые были вынуждены сдавать свою продукцию экономическому штабу «Восток» Геринга, а своих кормильцев — трудовой организации Заукеля, жизнь под румынским правлением давала преимущества в течение следующих двух лет, ибо Румыния была отсталой, почти средневековой страной. Бедствия средневекового жуткого правления, со всей своей пустотой и коррупцией, изображенные на стенах Подеста в Сиене, были весьма мягкими в сравнении с тем, что могла сотворить великая военная держава в «век простого человека». (Фраза, пущенная в политический обиход в речи вице-президента США Г. Уоллеса в 1942 г., который назвал XX в. «веком простого человека». — Пер.) И одной из типичных небрежностей правления Антонеску стало то, что оно устало от убийств евреев и вместо этого переправляло их в Трансднистрию. В то время как во всей обширной Украине возвращающаяся Красная армия не могла найти спрятавшихся евреев числом более ста человек даже в огромных городах вроде Киева и Харькова, значительное количество евреев все еще было живо в 1944 г. между Бугом и Днестром.
Гитлер сам не испытывал удовольствия от передачи Румынии куска Украины. Твердость Антонеску в этом торге была несравнима с доблестью его войск, да и такое действие вообще было неприятно более ценному союзнику — Муссолини. Украинская независимость с давних пор была любимым проектом в итальянских фашистских кругах, потому что на итальянские корабли приходилась самая крупная доля торговли между южнороссийскими портами еще со времен Средневековья. (Через венецианские, а затем, после вытеснения венецианцев, генуэзские крепости-колонии в Северном Причерноморье (прежде всего в Крыму) велась активная торговля, и прежде всего работорговля. Захваченных в ходе набегов татар на русские, кавказские, литовские и польские земли пленников итальянцы продавали в страны Средиземноморья, как христианские, так и мусульманские. В 1475 г. турки прекратили существование здесь итальянских колоний и продолжили работорговлю сами. А для западноевропейцев, привыкших к потоку миллионов рабов с Востока (только из Руси выкачали 5–7 млн), это стало еще одним стимулом для Великих географических открытий. — Ред.) Поэтому Муссолини был «опечален» румынской оккупацией Одессы и предпочел бы появление Украины в качестве третьей силы в борьбе между Гитлером и Сталиным. Освобождение Гитлером украинских военнопленных по случаю его совместного визита вместе с Муссолини в Умань 30 августа следует понимать с учетом более обширной подоплеки. В 1939 г. Муссолини выступил против ликвидации самоуправления в оккупированной немцами Польше. Позднее он отмечал, что, если бы с поляками правильно обращались, они бы сейчас воевали против Советского Союза на стороне Германии. Но конечно, та же идея пришла в голову Молотову в сентябре 1939 г., ибо именно он настаивал на том, чтобы Гитлер не создавал суверенного польского государства. Результаты всего этого можно было заметить в августе 1941 г., когда поезд с двумя диктаторами (фюрером и дуче) пересек эту линию из Бреста во Львов. Избыточные военные меры, предпринятые для защиты железнодорожного пути, объяснялись враждебностью местного населения. Муссолини смог преподнести Гитлеру моральный урок на эту тему, и, как он считал, сделал это эффективно. Ко времени, когда они прибыли в Умань, Муссолини ожидал, что Гитлер присоединится к нему в двустороннем провозглашении «Свободной Европы» и отказа от колониальных целей.
Гитлер, может быть, и обдумывал эту идею, но по совершенно иной причине, нежели Муссолини. В Ангербурге 16 июля он подчеркнул важность маскировки колонизаторских целей до тех пор, пока не будет гарантирована победа. В то время Гитлер все еще мог приветствовать камуфлированное провозглашение вроде того, которое он так резко осудит 1 июля 1943 г. То, что история с предложенным провозглашением не была всего лишь выдумкой Филиппо Анфузо, похоже, подтверждается фактом освобождения Гитлером пленных украинского происхождения в присутствии Муссолини. И тем не менее 7 ноября амнистия для военнопленных-украинцев была отменена, а проект совместной декларации, подготовленный Анфузо, был сведен на нет в министерстве иностранных дел Риббентропа до совершенной безделицы, которую так и не подписали. Филиппо Анфузо, приезжавший в Умань как представитель МИДа Муссолини, считает, что внесенные в последнюю минуту в проект изменения были результатом германских дворцовых интриг. Скорее всего, Гитлер выразил согласие только для того, чтобы избежать споров.
В истории Украины при немецком правлении отказ от манифеста «Свободной Европы» означает конец определенной эры. За два дня до визита на кирпичный завод Эрих Кох занял свой пост в Ровно. И с приездом Эриха Коха в качестве рейхскомиссара Украины все мечты об украинской независимости и украинском сотрудничестве в войне против Советского Союза пришли к концу.
Эрих Кох и его царство
Эрих Кох был фигурой противоречивой даже в партийных кругах. На совещании в Ангербурге 16 июля Геринг предложил дать Коху либо бывшие республики Прибалтики, либо Украину, но Розенберг выступил против этого, потому что Кох уже в открытую заявлял, что не собирается подчиняться приказам Розенберга. В ответ Геринг разбушевался и потребовал, чтобы Розенберг не держал своих людей на поводке, а Гитлер сам подтвердил, что Кох, несомненно, человек для Украины. И даже в этом случае о назначении Коха было официально объявлено лишь 20 августа. Геринг тем временем убедил Розенберга аргументом, что Кох творил чудеса в разведении свиней в Восточной Пруссии, и его поддержал Мартин Борман — чего, как правило, было вполне достаточно. Так что Коха сделали рейхскомиссаром вдобавок к его обязанностям гаулейтера Восточной Пруссии и Белостока.
Кох был назначен с единственной целью — изъятия огромных количеств зерна и скота из Украины. С этим связывалось не только гражданское управление, но и военные операции. Точно так же, как в 1918 г. австро-германское Верховное командование ввязалось в опасную авантюру ведения украинской политики в ущерб Москве, так и в 1941 г. Гитлер отдал предпочтение захвату Украины, нежели штурму Москвы, чтобы на третий год войны Украина могла кормить страны оси. (Остановка наступления на Москву и временный перенос основных усилий вермахта на юг, в район Киева — вынужденная мера! — Ред.)
Кох считался совершенно безжалостным человеком и об этом своем качестве при случае любил напоминать на публике. Кох сделал себя символом головокружительных геринговских планов эксплуатации и живущим эхом гитлеровского презрения и ненависти к своим славянским подданным. Говорят, сам Сталин обратил внимание на особенную риторику Коха. Где-то в июле 1942 г. советский вождь, по слухам, выразил сожаление, что уже не может награждать высшими знаками отличия Советского Союза, потому что Кох, больше всего заслуживающий их, находится слишком далеко. Сталин охарактеризовал Коха как главаря берлинских болванов, которые каждый день напоминают каждому человеку в Советском Союзе, против чего ему надо сражаться.
Задержалась ли сталинская благодарность или нет, но факт, что в 1949 г., когда польское правительство потребовало экстрадиции Коха из Германии, из Советского Союза подобного требования не было. Незаинтересованность русских завершила исторический парадокс, по какой причине этот человек, чью опрометчивость Сталин считал столь ценной, выбирал те же самые жертвы, что и сам Сталин. Самую ярую ненависть Кох сохранял для украинских националистов — фаворитов Альфреда Розенберга и пионеров его антисоветского государства. За всеми речами Коха о «народе негров» проглядывает презрение человека, который был почти коммунистом в свой период «крушения белых армий».
Многие люди считают удобным обвинять Коха в катастрофической германской политике на Украине, но истина в том, что Коха туда поставили, потому что он позволял править страной за себя всем другим учреждениям, кроме министерства Розенберга. Он редко бывал в этой стране, а когда делал это, то главным образом для того, чтобы устроить охотничьи прогулки и сыграть свою роль сатрапа. Столицей Коха был город Ровно. Располагаясь до 1918 г. на границе Австрийской (с 1867 г. Австро-Венгерской) империи (город Ровно с 1793 г. находился в пределах Российской империи. — Ред.), Ровно с 1920 по 1939 г. принадлежал Польше (был захвачен в ходе польской агрессии 1919–1920 гг.). В окружавшей город Волыни многие из крестьян все еще были поляками, как это было в течение нескольких столетий (поскольку эти древнерусские земли в 1362–1793 гг. были в составе Литвы и Речи Посполитой. — Ред.), хотя за двадцать месяцев советской оккупации крупные землевладельцы исчезли. Такое особенное место для правительства выбирал не Кох. Он хотел перенести администрацию в Киев, но Гитлер не позволил этому древнему центру («матери городов русских». — Ред.) славянской цивилизации сохранять даже тень столичного города.
Такой выбор, который должен был выразить гитлеровское презрение к украинцам, как ни странно, подчеркивал удаленность Коха от какой-либо власти над этой страной. Самой заметной вещью, которая была сделана на Украине, стала работа экономического штаба «Восток» Геринга, отрядов вербовщиков в трудовую армию Заукеля и гиммлеровских эйнзацгрупп и зондеркоманд. Кох делал немногим больше, чем обеспечение персоналом, но выступал за эту политику и защищал ее всеми самыми шумными и возможными способами. Настоящим занятием Коха, когда он уделял Украине свое внимание, была борьба с сумбурными и часто противоречивыми распоряжениями министерства Розенберга, а также подготовка докладных записок против своего шефа.
Будучи рупором чисто расистской линии партии, которую диктовал ему Мартин Борман по стенографическим записям своих бесед с Гитлером, Кох сам сделал свою позицию необоснованно тяжелой, потому что диктатору не составляло труда менять свою точку зрения. Профессор Теодор Оберлендер, этот «Лоуренс Кавказа», которому на короткое время будет суждено стать офицером разведки, служившим Коху, видел Гитлера в июле 1941 г. после беспорядков во Львове. Ему было сказано следующее: «Россия — это наша Африка, а русские — это наши негры». Таким образом, уже Гитлер стал пользоваться языком, который так часто можно встретить в его опубликованных «Застольных беседах», где он даже заговаривал об использовании бус в качестве бартера при сделках с аборигенами. Борман не только записывал эти замечания, но иногда использовал их как политические директивы. И так продолжалось до вечера 30 августа 1942 г., когда посредине одного из своих монологов у камина Гитлер стал превозносить целомудрие украинских женщин, большинство из которых остаются девственницами вплоть до замужества. Мысль лидера изменила свой курс, как выяснилось через четыре дня, когда Фриц Заукель прибыл на совещание своего штата с аналогичными словами послания фюрера:
«Немцы растеклись, как пиво. Ушла только молодежь, оставив позади себя стариков. И вот мы нашли орды синеглазых белокурых людей, живущих к северу от Черного моря, которых необходимо германизировать. Фюрер желает, чтобы через сто лет в Европе жили 250 миллионов человек, говорящих по-немецки. Он хочет, чтобы было германизировано максимально возможное количество украинских рабочих, и их необходимо отбирать для службы в соответствии с их пригодностью к германизации».
Это должно было стать ужасным ударом для Эриха Коха от всякого рода Заукелей. Кох никогда не думал, что кампании угона в рабство, в которых он был так полезен, были предназначены для германизации украинцев — этих «негров», с которыми велась «меновая торговля на бусы». (Гитлер и его подручные всегда считали, что определенную часть славян можно и нужно германизировать — от 25 процентов для Белоруссии и России до 35 процентов для Украины. В качестве примера подобной германизации в прошлом Гитлер приводил полабских и поморских славян (многие из которых, и прежде всего правящая верхушка, со временем онемечились). — Ред.) Каким-то образом Кох не сумел подстроиться под современность, и, когда в следующем марте он послал Гитлеру свою знаменитую докладную записку на двух страницах, направленную против Розенберга, он продолжал назойливо твердить о своем. Так как Гитлера он критиковать не мог, то подкапывался под секретное распоряжение Розенберга от июля 1942 г., в котором объявлялось, что между немецким и украинским народами существует очень много точек для контакта. «Это распоряжение требует не только правильных, но и дружественных манер в обращении с украинцами. Это уже не только удивительно, но и поразительно».
Кох явно не был государственным деятелем, несмотря на свое заметное хитроумие. Однако его карьера интересна в том плане, что по ней можно показать, в руки каких людей попала власть при партийном правлении. Как и Заукель, с которым он трудился в такой тесной гармонии, Кох был выходцем из народа. Его карьера началась с должности железнодорожного кассира в индустриальном городе Рура Вуппертале. Но в отличие от Заукеля, который, будь на то воля Господня, мог бы сделать успешную карьеру в профсоюзах и получить место в рейхстаге, Кох никем не мог стать вне пределов Германии, кроме финансового и политического шарлатана. Только в атмосфере псевдореволюции (это была настоящая революция — националистическая, под лозунгами реванша. — Ред.), которая превалировала в Германии с 1931 г., смог Кох достичь реальной власти.
Сын работника, занимавшегося обжариванием кофейных зерен Kornkaffee, этого отвратительного синтетического продукта, Кох родился в Эльберфельде (сейчас Вупперталь) в 1896 г. (Вупперталь был образован в 1929 г. путем слияния двух старых промышленных городов — Бремена и Эльберфельда. — Ред.) Он утверждал, что был обращен в «революционный социализм» в возрасте двадцати лет своим товарищем — солдатом, служившим с ним в окопах на русском фронте. Но первый флирт Коха с левыми, вероятно, оказался коротким, потому что в 1921 г. он уже служит в Силезии в пресловутой «Фрайкопс Россбах» — шовинистической и антикоммунистической ассоциации. В том же году Кох вступает в еще «младенческую» нацистскую партию, став ее девяностым членом. В 1923 г. Кох оказывается замешанным в саботажную деятельность против французов в Руре. В мае он фигурирует в качестве одного из тех, кто нес крышку гроба на похоронах друга — саботажника и члена корпуса «Россбах». Это был так называемый «ранний» нацистский мученик — Лео Шлагетер. Когда в Руре закончился оккупационный кризис, энергия Коха была направлена на более конкретную нацистскую деятельность, которая впервые привела его к близкому контакту с Гитлером. В 1926 г. из-за этой партийной деятельности Кох лишился средств к существованию, потеряв работу кассира на государственных железных дорогах. Гитлеру пришлось помогать ему, но Кох уже тогда был трудным субъектом. Его втянули в радикальную фракцию в нацистской партии — в ту фракцию, что в 1924 г. основали братья Грегор и Отто Штрассер во время пребывания Гитлера в крепости Ландсберг. В 1926 г. фракция Штрассера потерпела серьезное поражение, когда Геббельс, наибольший демагог из ее членов, вдруг был обращен в веру новой политики Гитлера, нацеленной на заманивание богатых промышленников. По этому поводу Кох написал статью в газете Грегора Штрассера («Берлинская рабочая газета») под названием «Некоторые результаты смешанного расового размножения». В иносказательной форме колченогий Геббельс сравнивается в ней с колченогим Ричардом III, а еще ближе по смыслу — с колченогим Талейраном, который предал и революцию, и Наполеона. До своих самых последних минут пребывания в рейхсканцелярии Геббельс не простил Эриха Коха.
Какое-то время Кох помогал Грегору Штрассеру вести дела в некотором роде соперничающей партийной канцелярии, известной как «Гау Рур», из которой Гитлер в конце концов извлек Коха в октябре 1928 г., сделав его партийным организатором или гаулейтером удаленной Восточной Пруссии. В течение последующих лет Гитлер придумал более выгодное толкование ссылки Коха. Он назначил Коха в Восточную Пруссию для того, чтобы быть уверенным, что крупные юнкеры-собственники не смогут использовать партию в своих целях. Кох в действительности баловался социалистическими схемами распределения земель через свой «Фонд Эриха Коха», но самым крупным его успехом в Восточной Пруссии стало его собственное превращение в некоего рода абсолютного монарха, неподвластного партийной дисциплине.
Выбор Восточной Пруссии для Эриха Коха значил даже больше. Это сделало его очевидным кандидатом на управление сатрапиями завоеванного Востока. Столицей Коха был Кенигсберг, этот безмятежный процветающий город, где Кант прожил восемьдесят лет, ни разу не покидая города, и где были срублены тополя для того, чтобы дать ему возможность наслаждаться вечерним видом средневековой башни. Но у пассажира самолета возникает впечатление, которого не найти в эссе Де Куинси. Как только пролетаешь скопление крыш из красной черепицы, перед самолетом возникает пугающее зрелище царства первобытных лесов, болот и озер, которые, кажется, беспрерывно тянутся до самой Москвы. Ситуация в Кенигсберге перед Второй мировой войной напоминала ту, в которой находился какой-нибудь город Среднего Запада в начале XIX в., за стенами которого на 2 тыс. миль бродили краснокожие индейцы да бизоны. И если бы сохранилось положение Кенигсберга со времен Канта, то оно усугубилось бы мирными договорами 1919 г. Ибо Восточную Пруссию договоры в Версале сделали островом, отделенным от рейха Польским коридором. Ее раздраженные жители поддерживали любую партию, которая ставила своей целью пересмотр этих мирных договоров. Нелепый страх и ненависть к славянам были прирожденной чертой этого университетского города, ощущением цветной полосы на твоей одежде и апартеида, которые в прежней истории не играли никакой роли. Руководство гау этой крупной отдаленной немецкой общины стало ключевым постом в нацистской иерархии, сравнимым с руководством немцами в вольном городе Данциге.
В этом отношении и Кох, и Грайзер были предназначены судьбой для будущего дранг нах остен (натиск на Восток. — Пер.), для которого, когда пришло время, они поставили целый штат фанатичных расистов. С 1945 г. Кенигсбергу пришлось за это заплатить еще более дорогой ценой, чем Данцигу. Теперь Кенигсберг — советский город по имени Калининград. Говорят, что его заселили русскими, которых перевезли из глубины Советского Союза, и даже если сейчас остается немного немецких коммунистов в этом депрессивном месте, то они уж наверняка здесь не считаются за Herrenvolk (раса господ. — Пер.).
В Кенигсберге Кох пытался утвердиться в качестве местного правительственного диктатора. Он скандалил со всеми, начиная с Браухича, командующего военным районом, до Бах-Зелевски, регионального начальника СС и полиции. И тем не менее поддержка Коха со стороны Гитлера не знала перебоев. Кох обладал особыми достоинствами. Как это излагал Гизевиус, «Кох при каждой беседе сообщал фюреру что-то новое, что-то экстравагантное, из ряда вон выходящее и впечатляющее». Среди открытий Коха числился один алхимик, который делал золото, — шанс приобрести бриллианты негуса Эфиопии и дружественного, безгранично богатого махараджи — это шаблонные уловки шарлатана XVIII или начала XIX в., но уж не его преемника в ХХ в. В октябре 1958 г., когда Эрих Кох, теперь осунувшаяся, изнуренная развалина, предстал перед лицом варшавских судей, на нем все еще оставался слабый показной блеск этого сумасбродства прошлого. Это высветилось, когда Кох заявил, что, как истинный социалист, он сражался с британской монополией на мыло и маргарин в Германии 1930-х гг. Его экстрадировали британцы в 1950 г., потому что не могли простить ему прошлые преступления.
В те дни Геринг был самым активным сторонником Коха, потому что тот всегда предлагал сомнительные сделки для «управления четырехлетним планом».
Кох сделал так, что его полюбили как респектабельные личности, так и тупоголовые. Один из высших командиров СС Бах-Зелевски утверждал в своих показаниях на Нюрнбергском процессе, что вышел из зала во время празднования Ostmesse в Кенигсберге в 1935 г., когда директор Рейхсбанка знаменитый Ялмар Шахт начал петь дифирамбы гаулейтеру, которого он, Бах-Зелевски, попытался уволить за коррупцию. Но со времен Нюрнберга Шахт заявлял, что не пел хвалу Коху на Ostmesse, а критиковал преследование евреев. И все же Шахт признается, что Кох сидел рядом с ним и похлопал его после этого по голове. В те времена Кох не признавался ни в своей услужливости Гитлеру и Борману в годы войны, ни в своем открытом потворстве жестокости. Как будто он никогда не проповедовал антисемитизм. Шахт не был единственным членом «Круга сопротивления», к которому обращался Кох. В разгар безобразий Коха на Украине крайне привередливый и разборчивый экс-посол Ульрих фон Хассель напишет, что Коха когда-то считали «наполовину порядочным».
Нелюбовь Коха к вмешательству СС в дела его «царства» Восточной Пруссии сохранялась. Во время войны в качестве губернатора части Польши и Украины ему нравилось вставлять палки в колеса непрактичным гиммлеровским мерам по расовому устройству. Но он не осмеливался устраивать обструкцию арестам, проводимым гестапо, или акциям ликвидации людей, осуществлявшимся тайной полицией, даже когда наблюдались посягательства на его власть. Именно за это бездействие судили его поляки в 1958 г. Презрение Коха к Гиммлеру не распространялось на аппарат, которым командовал Гиммлер, и для этого были достаточные причины. Кох поддерживал переписку с братьями Штрассер еще в 1933, если не в 1934 г. По крайней мере один сотрудник гестапо, похоже, поверил, что Гейдрих работал у Коха в управлении в 1931 г. и что он получал эту корреспонденцию как материал для шантажа. Этот факт поставил Коха на край пропасти в печально известный день 30 июня 1934 г. В документе, озаглавленном «Политический набросок моей борьбы», который Кох составил в 1950 г. и зачитал на своем процессе в 1958 г., Кох писал, что Геринг отказал ему в своей протекции во время убийства Рёма, Грегора Штрассера и их последователей. Великий гаулейтер был вынужден прятаться в Кенигсберге в доме Мюллера, евангелического «епископа рейха», в то время как Геринг обыскивал дом Коха и контору. Еще в апреле 1936 г. Кох сказал Гансу Гизевиусу, что ожидал, что его убьют согласно следующему проскрипционному списку. Его крови жаждал не только Гиммлер, но и сам Гитлер, ибо он «знал вероломство Габсбургов».
Этого памятного разговора достаточно, чтобы объяснить поведение Коха в своей канцелярии в оккупированной части Восточной Европы, и прежде всего его подлые, неискренние словоизлияния в отношении гитлеровской идеологии, которую он никогда не разделял. До начала вторжения в Советский Союз Кох никогда не демонстрировал презрения к славянам и евреям, которое разгорелось в мозгу Гитлера во время его жизни беспризорным юношей в Вене и которое было обострено собственной чувствительностью Гитлера к своему происхождению, да еще и сомнительной внешностью. (Отец Гитлера, Алоис Шикльгрубер, был усыновлен мужем его матери (Алоис был внебрачным ребенком) Георгом Гидлером (Гитлером). Алоис Гитлер был трижды женат. Последняя жена, мать Адольфа Гитлера, Клара Пельцль, была моложе мужа на 23 года. Она умерла от рака груди, когда Адольфу было 18 лет (в 1907 г.). А в 1908 г. будущий фюрер переехал в Вену. — Ред.) Кох никогда не страдал от того, что выглядит как розовый поросенок. И он никогда не стал бы бранить советскую систему. Еще в 1939 г. у Коха был разговор с профессором Карлом Буркхардтом, верховным комиссаром Лиги Наций по городу Данцигу, с которым он встретился в замке Поданген. После оплакивания судьбы германской молодежи, лишенной лидеров перед приходом национал-социализма, Кох признался, что только Гитлер спас его от превращения в отъявленного коммуниста.
Находясь на посту рейхскомиссара Украины, именно у Гитлера Кох позаимствовал свои презрительные высказывания о покоренных народах. Никакие подобные ощущения не посещали железнодорожного клерка из Рура в 1920-х гг., когда он въехал в свое будущее королевство Восточной Пруссии, смутно представляя себе, как вообще выглядят славяне. Близость Кенигсберга к Советскому Союзу способствовала скорее росту радикализма Коха, чем его германского национализма. В 1934 г. он опубликовал небольшую книгу под названием Aufbau im Osten («Разворот на Восток». — Пер.). Напечатанная шрифтом, близким к средневековому готическому, она содержала ряд претенциозных исторических сравнений, которые, как говаривали, были для него написаны неким Вебер-Крозе. В нее также вошли несколько речей Коха. Кто бы там ни был у Коха в соавторах, книга, по крайней мере, показывает тип вещей, которым Кох одолжил свое имя, например теорию о том, что германская молодежь должна избрать путь окрепшей бесклассовой молодежи Советского Союза, а не декадентской, упадочнической молодежи капиталистического Запада; также присутствует теория о том, что обширные земные пространства на Востоке не являются, как он проповедовал позднее, местом, с которого коренных жителей надо изгонять, как краснокожих индейцев, чтобы создать зерновой пояс, а должны стать домом для немецких и русских пионеров-первопроходцев, счастливо живущих вместе.
Еще более важной была дружба Коха с профессором-русофилом из Кенигсбергского университета Теодором Оберлендером, которому пришлось короткое время работать на Коха на Украине. В год публикации своей книги Кох принял участие в секретной беседе между Оберлендером и галицийским евреем Карлом Радеком (Собельсоном) из старой большевистской («ленинской») гвардии. И Оберлендер, и Радек выступали против сползания их правительств к враждебным отношениям. Радек, на самом деле странная личность, оказался поклонником СС и СА. Этот и другие грехи Кох должен был загладить после своего украинского назначения. Известно, что он приветствовал заключение московского Пакта о ненападении и что он же был разочарован планом «Барбаросса». Когда Оберлендера придали украинскому правительству как офицера абвера сразу же после катастрофического соучастия в событиях во Львове, Кох почти немедленно избавился от этого напоминания о своем прошлом.
Видимо, в Кохе скрывался идеалист. Если это так, то он был очень хорошо спрятан, если такой разборчивый человек, как Ульрих фон Хассель, смог назвать его «наполовину достойным». В августе 1941 г. Коху было сорок пять лет. Он был невысокого роста, с бычьей шеей, крупным и красным лицом, украшенным дурацкими усами «а-ля Гитлер». В этом опереточном персонаже ключевой нотой была, конечно, агрессивность. Фотографии Коха идеально согласуются с вульгарностью и жестокостью его речей, для которых он задавал тон с самого начала. Весьма интересно было бы выяснить, чем занимался Кох 25 августа 1941 г. — в день, когда его заместитель Пауль Даргель принимал первую «порцию» территории Украины из рук военной администрации. Видимо, сам Кох был в это время в министерстве Розенберга в Берлине. Его принимал некий майор люфтваффе Кранц, начальник отдела «Информация и пресса». Как рассказал коллега, Анатоль фон дер Мильве, Кранц приветствовал Коха словами: «Господин рейхскомиссар, могу ли я поздравить вас с интересным и полезным заданием, к которому вы только что приступили?»
Кох. Какое задание?
Кранц. Я имею в виду задание возвратить понятие национальности такому сильному и ценному народу, как украинцы.
Кох. Милостивый государь, вы, должно быть, прочитали это в какой-нибудь местной газете. Позвольте мне сказать вам следующее. С украинцами мы будем иметь дело через дешевые самокрутки для курения, водку и хлыст (махорка, водка и нагайка), пока вы тут сидите на одном месте, исследуя славянскую душу.
Покидая здание после своего разговора с Розенбергом, он внезапно развернулся и, уставившись прямо в лицо Кранца, заорал: «Я не нуждаюсь в ваших благословениях, и мне не нужны ваши деньги! Я возьму только аванс. И этот аванс верну в эту контору через год, а потом мы будем квиты навсегда».
Кох не простил Кранца. Летом 1943 г. он заставил его уволить, потому что тот подверг цензуре для публикации в зарубежной прессе часть одной из вызывающих ужас речей Коха.
Через три дня после визита к Розенбергу сатрап прибыл в свою новую столицу Ровно. Отчет о вступительной речи Коха был таковым, что Розенберг, как говорят, заметил: «Эти свихнувшиеся выскочки из Поземукеля (легендарный провинциальный город) (т. е. из захолустья. — Пер.) сведут нас всех в могилу». Вот тут Розенберг оказался в большей степени провидцем, чем предполагал, ибо каким-то образом эти речи, хотя и произносились перед избранной аудиторией, которая весьма редко покидала кабинет без вооруженной охраны, были в подробностях известны украинцам и даже достигли союзников задолго до того, как были процитированы в смертном приговоре Розенбергу в Нюрнберге. «Господа, — заявил Кох, — я известен как свирепая собака; именно поэтому меня назначили рейхскомиссаром Украины. Свободной Украины не существует. Наша цель — заставить украинцев работать на Германию, а не делать народ счастливым». И Кох принялся объяснять, что Гитлер требует получить с Украины не миллион тонн зерна, которого напрасно немцы и австрийцы дожидались в 1918 г. (в 1918 г. из Украины вывезли 8 млн пудов зерна (144 тыс. т), 3,5 млн пудов сахара (56 тыс. т) и многое другое. — Ред.), а три миллиона тонн с одного урожая, которые должны быть удвоены в следующем году.
Все это Кох высказывал не от себя, а от имени Геринга. Мы уже обратили внимание на похожий язык «Зеленого досье» экономического штаба «Восток», рассылавшегося секретно 23 мая и открыто — 1 июля. Мы также заметили это в «Двенадцати заповедях» Герберта Бакке. Кох просто считал себя агентством-сборщиком для экономического штаба «Восток», возможно не ведая, что внутри этого штаба уже назрел конфликт в отношении того, насколько далеко может применяться это «Зеленое досье». Кох убедился, что его весьма большой штат в Ровно понял свои обязанности в этом плане, и затем отбыл. В конце сентября он нанес краткий визит в недавно захваченный город Киев и возобновил свое царствование в своей настоящей столице Кенигсберге.
Земля — реституция и колонизация
Теперь рейхскомиссариат Украины был реорганизован в германский район эксплуатации, теоретически без слабейшего намека на автономию. Но великая битва в Киевском котле завершилась лишь 19 сентября (19 сентября советские войска оставили Киев, а бои в котле продолжались до 26 сентября, а отдельные группы наших бойцов выходили из окружения до 2 октября. — Ред.), так что во время первого приезда Коха в Ровно большая часть Украинской Советской Социалистической Республики находилась либо под немецким военным управлением, либо все еще контролировалась противником. Удалось организовать лишь три из шести намеченных Generalbezirke (военные округа. — Пер.), и они базировались в Ровно, Житомире и Николаеве, а в конце года к ним присоединится Киев. Днепропетровск и Мелитополь стали административными центрами округов в течение 1942 г., но были возвращены под военное управление в 1943 г. Оставшиеся три региона (Сталино, Харьков и Крым) так и остались в руках вермахта.
Однако подписанный 15 августа 1941 г. Гитлером приказ отводил Коху персональную «империю», которая простиралась (по крайней мере, на бумаге) от Балтики до Черного моря. Кох ухитрился сделать так, что наибольшая ее часть была подчинена его гау Восточной Пруссии, а остаток стал частью рейхскомиссариата Украины. Согласно его «Политическому наброску моей борьбы», представленному на Варшавском процессе, Кох был исключительно изобретателен. Он вызнал, что Геринг попросил Гитлера зарезервировать для себя целую провинцию в качестве охотничьих угодий, а обитателей ее переселить, главным образом на Украину. Гитлер согласился с Кохом, что депортация в таких масштабах неосуществима, но посчитал, что включение в генерал-губернаторство будет гарантией, что подобное не произойдет. Кох стал возражать, что Франк для Геринга — не ровня и что было бы лучше позволить ему самому управлять территорией.
Геринг не мог долго сопротивляться, ибо его поддержка Коха четко зафиксирована в протоколах Ангербурга. Но осенившая Коха идея оказалась несчастливой. Сомнительно, чтобы поляки потребовали его экстрадиции в 1949 г. только за его деяния в районах Млавы и Цеханува.
На юге Коху не удалось округлить границы своей «империи», потому что вермахт цеплялся за Крым даже зимой 1942 г., когда фронт находился на удалении более 600 миль. Кох был так огорчен из-за своего утраченного наследства, что даже, если можно верить Петеру Клейсту, пытался блокировать страну, прекратив поставки украинского зерна. Крым был спасен действиями генерального комиссара Тавриды (Мелитополь) венского драматурга Альфреда Фрауэнфельда, деятельной и несколько непоследовательной личности, который не поддавался Коху и во многих других случаях.
В основе отделения Крыма от Украины лежал гитлеровский план, объявленный 16 июля 1941 г. в Ангербурге и нацеленный на колонизацию его немцами. После падения Севастополя 1 июля 1942 г. (оборона Севастополя продолжалась до 4 июля (отдельные очаги сопротивления держались до 9 июля). — Ред.) Гитлер приступил к осуществлению этого плана — единственный случай, когда он был готов к реализации своих колониальных предложений в условиях войны. В каком-то смысле это было стратегическое решение, потому что Гитлер не обладал морской мощью, чтобы обезопасить Крым от советских десантов, более того, та часть населения полуострова, которая имела европейское происхождение, была представлена в основном русскими, а не украинцами. Во время длительной осады Севастополя, когда было совершено несколько попыток высадки десанта через Керченский пролив, Красной армии с мужеством и фанатизмом оказывали помощь русские крымчане, в то же время крымские татары сотрудничали с немцами. Однако, как обычно, Гитлер не был в состоянии удержать стратегическое решение вне области расового абсурда. Крым был родиной готов, а поэтому должен был стать германской землей. (Автор поверхностно знаком с темой. Родина готов — о. Готланд в Балтийском море. В дальнейшем готы во II–III вв. продвинулись от района устья Вислы в Северное Причерноморье, создав обширное объединение племен разного происхождения (германских, иранских, славянских и др.). В 375 г. непрочная готская «империя» Германариха была разгромлена гуннами, но готские княжества в Крыму сохранялись еще тысячу лет. Остальных же готов Великое переселение народов занесло в конце концов в Италию (остготы, где они были разгромлены и практически истреблены войсками Восточной Римской империи) и Южную Францию и Испанию, где они стали ядром новой испанской государственности (вестготское королевство, из которого через горечь поражений от арабов и Реконкисту выросли испанские государства, позже объединившиеся в Испанию и Португалию. — Ред.) В какой-то момент Гитлер даже мысленно представлял себе автобан, связывающий Германию с Крымом через Брест и Москву, и он должен был быть окаймлен по обе стороны немецкими фермерскими хозяйствами. Сегодня первая часть этой материалистической мечты была выполнена, но никто не рассказывал британским туристам, ехавшим по ней на своих автомашинах в 1957 г., что этот автобан был построен рабским трудом немецких пленных, а не советских, как это вначале предполагалось. Смелые автомобилисты совсем мало знают о том, что тут намеревались устроить все как в Баварии.
Фактически в одно время с падением Севастополя Гитлера заинтересовал еще один план. 2 июля 1942 г. он получил предложения Альфреда Фрауэнфельда в том плане, что Крым следует заселить немецкоговорящими подданными Муссолини — жителями Южного Тироля (присоединенного к Италии после 1918 г.). Все, что этим людям, к несчастью обратившим на себя внимание, надо было делать, как задумывал Гитлер, — это проплыть по полностью немецкой реке Дунаю, и вот они на месте. Чтобы освободить место для тирольцев, несколько сот тысяч русских надо было прогнать пешком по суше из Крыма на Украину. Последствия этой депортации с одинаковой тревогой изучались как Верховным командованием, так и министерством Розенберга. Однако ни одному из этих учреждений не было поручено выполнение этой операции. Это была задача для Гиммлера. Его организации RUSHA и VOMI уже имели некоторый опыт такого рода занятий в 1939–1940 гг. с переселением расовых немцев на недавно аннексированную польскую территорию, и этот опыт нес с собой почти явную катастрофу. Гиммлер заявил Фрауэнфельду 10 июля, что крымский план — фантазия и что его надо отложить. Однако во время последующей акции задержки Гиммлер пришел в нетерпение. 27 июля любящий посплетничать Вальтер Гевель вошел в гостиную в ставке фюрера в Виннице с докладом, что всевозможного рода русские беженцы из Ленинграда уже поблизости на пути к получению наслаждений от благодатного климата Крыма. Гитлер взорвался от негодования. Это же надо, армия выдает пропуска русским как раз тогда, когда он пытается освободить от них место в Крыму. Неясно, как Гиммлеру это удалось, но к сентябрю приказы были отменены, и ошибка полномасштабного переселения народов в военное время больше не повторялась. Крым не стал ни частью Германии, ни Украины. Им управлял, как военной базой, один адмирал.
Значительно более важным, чем Крым, для политического единства рейхскомиссариата Украины Коха был Харьков, который с его 833 400 жителями являлся главным индустриальным центром Советского Союза (автор, как всегда, загнул. — Ред.). Если исключить Киев, это была бы очевидная столица для Украины. Но до конца (хотя и с коротким перерывом в марте 1943 г.) (Харьков первый раз был освобожден Красной армией 16 февраля, потерян 16 марта. — Ред.) вермахт управлял Харьковом как столицей — конкурентом для Ровно в течение всего периода обладания им с октября 1941 г. до августа 1943 г. Когда Харьков был окончательно утрачен (13 августа 1943 г.), вся структура гражданского управления на Украине превратилась в тень, а вскоре и территория Коха сократилась до той, что была в самом начале. Она никогда не охватывала даже половины Украинской Советской Социалистической Республики, которая в 1939 г. насчитывала 31 млн жителей (30 960 тыс. — до воссоединения украинских земель после 17 сентября 1939 г.; кроме того, до войны в 1940 г. в состав Украины вошла Северная Буковина и часть Бессарабии. — Ред.). Тем не менее это была весьма ощутимая империя для босса из маленького города Кенигсберга, имея официально на 21 февраля 1943 г. 16 910 008 человек населения, когда функционировали все шесть генеральных районов. Но из этого надо вычесть целиком пояс из лесов и болот вдоль северной границы степей, который оставался (в значительной степени. — Ред.) в руках партизан.
Было бы ошибкой считать, что, хотя и многие немецкие авторы подразумевают это, армейская доля на Украине управлялась лучше, чем та, что была под рукой Коха. В апреле 1943 г. Геббельс записал с некоторым злорадством, что со времени отступления от Сталинграда до Харькова фельдмаршалы Манштейн и Клейст изменили суровость мер, которые Кох не сумел осуществить. Это действительный факт, что с начала года Кох просто игнорировал существование экономического штаба «Восток» и ввел свою собственную экономическую систему в Тавриде и в Крыму (так в тексте. — Пер.), но сделал это в момент, когда нужно было сделать все, чтобы задобрить и утихомирить население, которое могло оказывать помощь наступающей Красной армии. В течение 1942 г., когда насильственные поборы экономического штаба «Восток», налеты с целью «охоты за рабами» (отправка молодежи на работу в Германию. — Ред.) организации Заукеля и массовые расстрелы евреев и военнопленных войсками СС постоянно будоражили Украину, военное правительство в Харькове делало существенно меньше, чтобы остановить эти вещи, чем некоторые из собственных чиновников Коха. Однако офицеры военной администрации воздерживались от произнесения идиотских речей, подобных тем, которыми был знаменит Кох, а немногие из них составили хорошо нацеленные служебные записки. Поскольку заботой военных правителей была вербовка дополнительных рекрутов во вспомогательные войска и лояльных полицейских, эти докладные были весьма многочисленны, но надо добавить, что два генеральных комиссара Коха, Эрнст Ляйзер в Житомире и Альфред Фрауэнфельд в Мелитополе, составляли одинаково гуманные докладные для мало что решавшего Розенберга.
Система администрирования на Украине ничем не была обязана Эриху Коху. Она была подготовлена в министерстве после того, как Гитлер отверг большинство первоначальных предложений Розенберга. Каждый из шести военных округов (Generalbezirke) при своем генеральном комиссаре был обязан состоять примерно из двадцати военных зон (Kreisgebiete), которые были по меньшей мере эквивалентны какому-нибудь английскому графству и управлялись гебитскомиссарами. Все эти чиновники должны были быть немцами. На практике выходило так, что удивительно большая доля администраторов проживала в Кенигсберге, где они совершенствовались в Управлении гау у Коха, произнося патриотические речи, собирая деньги по подписке и осуждая своих соседей. Лучшие посты на Украине перешли к некоторым из этих партийных героев. В особом фаворе из молодых кенигсбержцев были Йоахим Пальцо, начальник пропаганды в новом королевстве, и заместители Коха Фердинанд Гроссер и Пауль Даргель. Три из шести огромных Generalbezirke попали в руки более старых партийных боссов Кенигсберга: Николаев — Эвальда Опермана, строительного подрядчика, Киев — Вальдемара Магунии, квалифицированного булочника, а Волынь — Подолия — начальника полиции Кенигсберга Генриха Шене. Как показал опыт, это давало такие же результаты, как если бы посылать членов поселкового совета управлять Мехико, но для Коха или, в данном случае, для Гитлера опыт от гражданских губернаторов требовался меньше всего. По протоколу совещания в Ангербурге 16 июля 1941 г. видно, например, что Гитлер особенно хотел сделать Карла Хольца генеральным комиссаром. Он должен был руководить частью рейхскомиссариата Москвы — огромной единицы, которая должна была, собственно, заменить Российскую Советскую Федеративную Социалистическую Республику. Главными заслугами Карла Хольца было редакторство антисемитской газеты Der Stuermer («Штурмовик». — Пер.) для Юлиуса Штрайхера, да еще двадцать судимостей, включая пять сроков заключения. (Газета «Штурмовик» была грубой по форме, но по-своему «талантливой» (за что Штрайхера и повесили) и поэтому одной из самых читаемых среди простого немецкого народа. Содержала много «ударных» антисемитских статей и соответствующих рисунков. — Ред.) Когда Розенберг предложил еще одного журналиста-антисемита Арно Шикеданца в качестве губернатора всей территории между Черным и Каспийским морями, Гитлер не имел возражений. Только один кандидат от Розенберга столкнулся в Ангербурге, как назвал Борман, «с общим ужасом, полным отвержением», и это был капитан Петерсдорф, бывший прежде руководителем СА, которого и Гитлер, и Геринг объявили ненормальным. Если дело было только в этом недостатке, то с Петерсдорфом, кажется, обошлись несправедливо.
Практические люди, однако, могли пробраться на низшие административные ступени лишь в случае, если эти немногие были необходимы там, где постов было много. В феврале 1943 г. на Украине было 114 германских гебитскомиссаров. Следующей единицей ниже гебита был район, или группа деревень, и здесь шефами районов были коренные украинцы. А еще ниже были сельские старосты и старосты малых городов, а также советы старейшин.
Такими были в теории пределы местного самоуправления на оккупированной немцами Украине. Однако теория не совпадала здесь с реалиями. С отступлением Красной армии рухнул весь советский аппарат государственных центров по сбору сельхозпродукции. Так что огромная часть урожая 1941 г. была сознательно уничтожена или оставлена гнить на корню, в то время как то, что уцелело, было предназначено для вермахта. Не было сделано никаких срочных попыток заменить советскую систему снабжения, а это означало, что большие индустриальные украинские города были брошены на произвол судьбы и оставлены умирать с голоду. Это и подразумевалось приказами Геринга в рамках «Зеленого досье». Выжившие среди городского населения, все еще бывшие в больших количествах, были вынуждены в лучшем случае приторговывать, чем могли, на свободном черном рынке. Если немцы умывали себе руки с этой проблемой, то они также сквозь пальцы смотрели на деятельность торговцев. В результате украинские города, наполненные нищетой, хотя была лишь первая зима войны на Востоке, достигли уровня самоуправления, которого не было в сводах законов.
Это было абсолютно совместимо с германской политикой в Восточной Европе. С украинскими городами обращались точно так же, как немцы обращались с польскими гетто с 1940 г. Только высокоорганизованный черный рынок мог поддерживать жизнь в огромных изолированных гетто Лодзи и Варшавы. Внутри гетто еврейская администрация создала особый рынок и распределяла его продукты как полностью независимая власть. Тот же самый принцип в применении к русским городам был противоположным тому, что Гитлер называл своими «политическими приготовлениями», но это был единственный принцип, который работал.
В соответствии с обращением Гитлера к генералам 30 марта 1941 г. большая толика украинских местных государственных чиновников давным-давно должна была быть уничтожена как носитель советской идеологии, однако немыслимо, чтобы можно было найти достаточно антибольшевиков, компетентных для заполнения этих тысяч освободившихся постов. Первой задачей шефа района было удовлетворение требований бесконечного потока приезжих германских чиновников, занятых поисками сельхозпродукции, «рабов» (т. е. кандидатов на работы в Германию) или подозреваемых партизан. Позднее, когда немцы, отступая, выполняли приказ о выжженной земле, обязанностью шефа района стало уничтожение посевов, мельниц и рогатого скота, за счет которого существовали сельские общины. Таким образом, местная администрация из коренного населения стояла перед приятным выбором быть расстрелянной либо немцами, либо молодыми людьми из своего же народа, сбежавшими в лес. На Украине, однако, где такой выбор был не в новинку, наблюдались загадочные свойства выживания. Никакая физическая катастрофа так и не уничтожила чувства общности у людей. Свидетелем этому — странное дело Вукоопспилки — украинской кооперативной рыночной ассоциации, которая, как утверждает Отто Брайтигам, пережила сталинскую тотальную атаку на украинского крестьянина в 1929–1934 гг. Она пережила и Эриха Коха, пытавшегося конфисковать ее имущество, и Службу безопасности Гиммлера, убившую ее руководителей. Она пережила и месть Красной армии в 1943–1944 гг., существует она и сегодня.
«Убей или будешь убит» — не все украинские местные органы власти сталкивались с такой дилеммой, но наверняка те, по крайней мере, кто тесно сотрудничал с немцами, потеряли всякое доверие у населения задолго до того, как немцы были вынуждены покинуть украинскую территорию. Эра хлеба-соли в знак гостеприимства и украшательства танков гирляндами из цветов была очень краткой. Разочарование пришло вместе с отделением Трансднистрии, с заключением в тюрьме и казнью членов ОУН и УПА, с жестоким содержанием пленных в украинских шталагах и дулагах и последующей неуверенностью, будет ли истребление по признаку национальной принадлежности применено только к одним евреям (и цыганам. — Ред.). Оно пришло вместе с запредельными требованиями поставок сельхозпродукции как гражданскими лицами, так и солдатами, вместе с вербовочными отрядами Заукеля и ужимками Эриха Коха. И все же совокупность этих ошибок была превзойдена германской земельной политикой. Может быть, украинцы смирились бы со всеми другими тяготами, если бы им было позволено верить, что немцы освободят их от марксистской системы. Но точно так же, как это произошло в бывших Прибалтийских республиках, немцы сохранили колхозы и совхозы, потому что они обеспечивали поставку большего объема продукции. В странах Балтии советское правление длилось чуть дольше года, и немцы стали наследниками лишь начальных процессов коллективизации и национализации. Но на Украине коллективизация проводилась в течение четырех лет принуждения и сопротивления (1929–1933 гг.), которые были еще свежи в памяти. Одно это стало причиной восторженной встречи (автор преувеличивает — далеко не везде. — Ред.) в июле 1941 г.
Через управление четырехлетним планом Геринга шли подробнейшие инструкции районным руководителям сельхозсектора экономического штаба «Восток». Инструкции, содержавшиеся в первом варианте «Зеленого досье», выпущенные 23 мая 1941 г., требовали сохранить без ущерба и изменений как колхозы, так и совхозы. С любой попыткой немецких учреждений распустить колхозы следовало бороться самыми суровыми мерами. Архибюрократ Герберт Бакке, отвечавший за эти девяносто четыре страницы инструкций, говорят, объявил, что, если бы колхозы уже не существовали, немцам пришлось бы их изобрести. Сам Гитлер сумел примирить свое всеми признанное стремление уничтожить все и каждого, связанного с властью Москвы, с этой центральной осью марксистской системы. Говорят, что он сказал такое Зейсс-Инкварту 26 сентября 1941 г. и что коллективным хозяйствам нет альтернативы, так как «советскую интеллигенцию можно считать уничтоженной». Так что Гитлер не сумел вообразить ничего лучшего, чем система, в создании которой Сталин потерпел крупную неудачу. (Неудачи были в ходе создания, в дальнейшем колхозно-совхозная система бесперебойно поставляла продукты питания согласно «планам партии» (даже если самим крестьянам не хватало самого необходимого). — Ред.) И тем не менее с помощью той же самой системы ожидалось получение трех миллионов тонн украинского зерна от первого урожая и семи миллионов тонн — в 1942 г.
Эти ожидания приобрели еще больший гротескный характер, когда крестьян стали сгонять с их мелких наделов на работу в крупные имения, из которых русские (отступающая Красная армия. — Ред.) увели трактора и тягловый скот. Кох сам жаловался, что поля немыслимых размеров обрабатываются вручную. Так что в хаосе этой первой русской зимы немецкому чиновничеству пришлось обрести некоторую гибкость. 29 января Геббельс отметил в своем дневнике с необычным одобрением, что управление Розенберга подготовило аграрный план для Украины, нацеленный на постепенное возвращение к частной собственности на землю. Но не Розенберг заработал одобрение Геббельса.
Сам он вообще-то играл маленькую роль в этой революции в политике.
При своем первом знакомстве с системой коллективного хозяйства в Советской Украине чиновники военной администрации высказались в пользу ее отмены. Но Герберт Бакке выступил против такого решения с верой в жесткий государственный контроль, который заражает в военное время всех гражданских служащих и который проверяет силу их тайной страсти. Однако Бакке был слишком далеко, чтобы контролировать экономический штаб «Восток».
Полную реституцию не стоило воспринимать легкомысленно и беззаботно. Дробление имущества тысяч колхозов не могло пройти без перебоев в производстве. В случае совхозов, которых на Украине было 2 тыс., вопрос восстановления (реституции) в мыслях у крестьян ассоциировался с помещиками, бывшими хозяевами этих имений во времена империи. На Западной Украине это были не пустые опасения, потому что не прошло и двух лет с тех пор, как тут проживали польские землевладельцы. Но после поездки на Украину Бакке высказался против дальнейших перемен, и 8 ноября после консультации с ним Геринг повторно выпустил первоначальные инструкции в рамках «Зеленого досье».
Но кампания по подрыву позиций Бакке продолжалась. Отто Шиллер, делегат Рикке при министерстве Розенберга, разработал план. Будучи профессором агрономии, Шиллер до этого работал экономическим атташе в Москве и имел репутацию знатока в этой области. 14 сентября Шиллер послал докладную записку Герингу, высказываясь за постепенное упразднение колхозов с продолжением принудительного труда из-за «отсутствия стимулов для свободного предпринимательства». Этот план получил поддержку Пауля Кернера, главы управления четырехлетним планом, означая оппозицию Бакке. Даже Геринг уже не защищал правил первоначального «Зеленого досье». Его интерес в государственном контроле становился фанатичным лишь тогда, когда дело касалось получения вознаграждающих себя мест в национализированных советах директоров. Наконец, Бакке сам перестал спорить, и Гитлеру 16 декабря была отправлена совместная рекомендация от министерства Розенберга и экономического штаба «Восток». Последним противником был Эрих Кох. Он предложил, чтобы в обмен на ликвидацию ненавистной советской коллективной системы украинцы были бы вознаграждены разрешением избирать собственные деревенские советы. Это, как злорадно вспоминал Розенберг, было высмеяно Гитлером как «палата лордов Коха». 5 февраля 1942 г. Гитлер одобрил проект Шиллера.
Опубликованный 26-го как декрет министерства, новый Agrarerlass продемонстрировал скорее изменение немецкого настроения, чем практическое улучшение судьбы украинских крестьян. В теории все советское законодательство, касающееся коллективных хозяйств, было отменено. Поэтому было изменено и название — с «коллективные хозяйства» на «коммунальные хозяйства». Хотя труд членов кооперативов оставался обязательным, земля становилась их собственностью, свободной от налогов, и, если они предпочтут трудиться еще усердней, они могут претендовать на большую долю. Так что счастливые подданные страны Утопии уже были в пределах досягаемости преимуществ, которые были достигнуты холопами еще в конце XIV в. Продвинуться же за рамки XIV в. было тяжелее. Если бы эти «наполовину колхозы» выполнили поставки огромного объема экспортной продукции, который требовали германские власти, то эти же власти разрешили бы распустить данную коллективную структуру. Ее составные части превратились бы в частные фермы, как на Западе. Но любого рода плохие сведения о фермере, будь то о его работе или политических взглядах, лишали его этой независимости.
Но в чем же было преимущество такой независимости? Работа Брайтигама вновь демонстрирует бесплодность новой политики. При советской системе каждый член семьи в колхозе имел право на шестнадцать килограммов муки в месяц. По германскому декрету ее уже было только десять килограммов — практически голодный рацион. Это значило, что зерно надо было либо прятать, либо менять на черном рынке.
Тем не менее Рикке гордился своей работой. Выступая на Нюрнбергском процессе в качестве свидетеля, он заявил, что этот декрет имел успех. В районе Харькова, например, весенняя посевная 1942 г. принесла 70 процентов урожайности против 30, получавшихся при советской коллективизации (странные цифры. — Ред.). Это противоречит докладной Брайтигама от 25 октября 1942 г., в которой говорится о повсеместном крахе как Украины Коха, так и Украины вермахта. Брайтигам узнал от Пауля Кернера, что на эту дату деколлективизацию прошла лишь четверть крестьянских хозяйств, хотя процесс этот должен был быть завершен 1 августа. Помимо физических трудностей, его сдерживали распри между Розенбергом и Кохом, Рикке и Бакке. У Коха было собственное «Главное управление по продовольствию и сельскому хозяйству» в Ровно, которым заправлял самым запутанным образом другой Кернер — генерал-майор СС Гельмут Кернер — с бычьей шеей и лицом в шрамах. Это управление проводило политику регистрации как можно большего количества хозяйств в качестве совхозов или государственных хозяйств, не имевших кооперативной основы. Они оставались под германским управлением даже по условиям нового декрета. Как и бывшие советские МТС (машинно-тракторные станции), они не были даже затронуты декретом Розенберга об окончательной деколлективизации от 3 июня 1943 г. Так они и оставались германскими укрепленными пунктами во все более враждебной стране.
Такая политика Коха согласовалась с высказываниями Гитлера, которые первый столь тщательно изучал. 17 октября 1941 г. Гитлер повторил угрозу, которую высказал в Ангербурге, что Украину надо колонизовать с помощью иностранцев. Он предсказывал двадцать миллионов иностранных поселенцев через двадцать лет. Но едва Гитлер успел утвердить Аграрный декрет, как получил генеральный план «Ост» («Восток») от профессора Майер-Хельтинга. Этот профессор был советником у Гиммлера — что было уместно, поскольку Гиммлер обладал монополией на вопросы переселения, — и его точка зрения была следующей. Немецкие и западноевропейские колонии должны располагаться широким полукругом, простираясь от Херсона на Черном море до Припятских болот. Таким образом, поляки будут изолированы от восточнославянского мира. Но переселение двадцати миллионов западных европейцев несовместимо с нарастающим возвратом земли украинским крестьянам, даже если Гитлер считает, что украинский чернозем имеет толщину десять метров (мощные черноземы имеют толщину гумусового слоя от 0,8 м до 1,2 м, и только сверхмощные несколько больше. Среднемощные — от 0,4 до 0,8 м. — Ред.). Это был план колонизации, а не восстановления в правах украинских крестьян, которое ускользнуло из картины; так еще один раз Кох очутился на шаг позади фюрера, потому что не уловил, что было бы предпочтительней решение, гарантирующее немедленные поставки продовольствия.
Но если смена настроения у Гитлера уберегла германскую оккупацию Советского Союза от непродуктивности и безрезультатности, то производство по-прежнему было невозможно поддерживать на уровне даже долей от тех масштабов, которые он требовал. Да и не могла политика его нескоординированных министерств порождать постоянство, стабильность даже там, где дело касалось неприкрытой эксплуатации. В 1942 г., когда ожидалось получить увеличенный за счет расформирования колхозов урожай, более 700 тыс. трудоспособных работников были вывезены организацией Заукеля из Украины в Германию. В результате этого потеря рабочей силы на селе была огромной, но еще более разрушительным было бегство молодежи к партизанам, когда вербовочные команды Заукеля приступали к работе. Кох так же щедро одалживал свой административный персонал Заукелю, как и одалживал его для Бакке, и наслаждался этим еще более оттого, что это раздражало Розенберга. Окончательный баланс красноречиво говорит о том, что произошло. Хотя Рикке был доволен первыми результатами Аграрного декрета, в Нюрнберге у него уже не было иллюзий относительно конечного результата. Немцы, заявил он, никогда за всю свою оккупацию не достигали уровня производства плохо функционировавшей и непопулярной советской системы. Что касается гитлеровской мечты об излишке, достаточном для того, чтобы прокормить двадцать или тридцать миллионов человек, то там не было и одной десятой от него. 15 процентов продовольствия рейха во время войны поступало из оккупированных стран. В 1944 г., когда весь русский урожай был утрачен, эта величина упала до 10 процентов. Так что даже лучших земель Советского Союза было недостаточно для того, чтобы получить с них 5 процентов годового потребления продовольствия Германии[7].
Но истинную величину краха гитлеровской хищнической войны можно разглядеть в работе шахт и тяжелой промышленности Украины — это был конец мечтам австрийского ефрейтора (ефрейтора германской кайзеровской армии, родившегося в Австро-Венгерской империи. — Ред.) вести кампанию с участием миллионов людей, но воевать исключительно за счет врага. Первые предложения «Зеленого досье» и «Коричневого досье» были продиктованы не столько желанием уничтожить советскую промышленность, сколько верой в то, что ее можно не учитывать при расчетах. Торговое соглашение февраля 1940 г. было разорвано германской стороной, потому что русские отказывались брать потребительские товары и были согласны обменивать сырьевые материалы только на военную технику (в основном оборудование и технологии. — Ред.). В мае 1941 г., однако, предполагалось, что поток советского сырья могут привлечь любые потребительские товары, потому что будут сняты оковы советской экономической системы. Война будет короткой, и поэтому немцам не понадобится использовать советские промышленные предприятия. Если основные производственные средства будут уничтожены, то ошибкой станет стремление восстановить порядок и экономическую жизнь. Экономический штаб «Восток» взял на себя заботу только о тех районах, где можно получать излишки сельхозпродукции или в которых добывается нефть.
В сентябре 1941 г. Гитлер все еще цитировал довоенные инструкции как основу экономики мирного (послевоенного. — Ред.) времени, которую он предлагал для побежденного Советского Союза. И даже год спустя он заявлял, что не станет копировать англичан в Индии, которые сами себя разорили, допустив индустриализацию. В России необходимо оставить только такое производство, которое понадобится для абсолютных потребностей будущих немецких и западноевропейских оккупантов страны.
Шел август 1942 г., и тень Сталинграда еще не набежала на воздушные замки Гитлера. Перспектива длительной войны изменила картину. В течение нескольких недель Гитлер не только хвалил индустриальные успехи Сталина, но и планировал кое-чем из них воспользоваться, устранив разрушения, нанесенные войной. Какое-то время это шло ни шатко ни валко, но сейчас данное направление стало приоритетным. Огромную плотину Днепрогэса, взорванную (только выведенную из строя. — Ред.) русскими в сентябре 1941 г., предстояло восстановить — а к концу 1942 г. Гитлер рассчитывал, что заработают электростанции Украины и боеприпасы для вермахта будут производиться в Донецком бассейне. Кое-что в этом направлении было наверняка достигнуто, но начало процесса слишком запоздало. Едва прошел год, как заработали шахты, а фронт уже устремился назад в Донецкий бассейн. Отремонтированную в январе 1943 г. плотину Днепрогэса пришлось взорвать во второй раз в сентябре (в октябре, и снова частично — не дали ворвавшиеся в ночь с 13 на 14 октября в город советские танки. — Ред.) этого же года. Донецкий бассейн, проглотив немецкие деньги, выдал на-гора менее одной десятой того, что составляло годовое производство при Сталине.