«Восточные войска» и «освободительная армия»
Остполитики
Невозможно установить, когда и где части германской армии впервые использовали советских пленных и дезертиров в роли добровольных помощников. Переместить пленных в тыл было трудно, а когда эти пленные проявляли столь мало враждебности, было естественным и очевидным заставить их работать. Таким путем, как говорят, более 200 тыс. советских пленных стали прикрепленными к германским воинским частям уже в ходе первой кампании. Как повара, водители, ординарцы, санитары-носильщики, чернорабочие или переводчики — вот шансы, которые были у пленных, которым повезло сдаться в составе небольшой группы, да еще в спокойном месте. Иногда им даже давали немецкую форму и винтовку. Иногда они отличались в бою, сражаясь на немецкой стороне. Так как их «не существовало» (в списках войск), их нельзя было похвалить за поведение упоминанием в боевых донесениях. Но это было слишком мелким недостатком, ибо было лучше, значительно лучше жить, не имея официального существования, чем исчезнуть в массовых захоронениях шталагов и дулагов.
Зимой 1941/42 г. многим из этих вспомогательных сотрудников, или сокращенно Hiwi, было суждено обрести нечто вроде боевого статуса. В декабре 1941 г. в обширных лесах Белоруссии за линией фронта группы армий «Центр» появились первые крупные и координированные соединения советских партизан. Русские контрпартизанские силы были идеей майора фон Кравеля — начальника штаба у командующего тыловым районом генерала Макса Графа фон Шенкендорфа. Кравель разрешил сформировать отряд антипартизанской милиции из Hiwi. Вероятно, первый полный батальон был сформирован в городе Брянске под командой майора Вайса. Скоро в зоне юрисдикции Шенкендорфа было уже шесть таких батальонов. Кравель также вооружил казачий кавалерийский батальон под командой полковника Кононова, который дезертировал вместе с частью своего полка. Как полностью укомплектованное казачье подразделение со своими собственными офицерами батальон Кононова опередил вербовочную кампанию на казачьей территории на девять месяцев. В те ранние дни Кононов был самым ценным советским дезертиром, предложившим свои услуги немцам. В 1944 г. он стал генерал-майором в корпусе Паннвица, а в конце войны — «верховным атаманом» казачьих войск в РОА Власова.
Также в зоне Шенкендорфа, но на совершенно других, нежели казаки и Hiwi, основаниях располагались личные владения и частная армия Бронислава Каминского — выдающегося авантюриста, который аналогичным образом стал бригадефюрером (генерал-майором) — и это в СС (отец Каминского был поляк, мать — немка. — Ред.)! Дело Каминского иллюстрирует крайнюю терпимость, которую могли себе позволить командующие армиями, игнорируя приказ о комиссарах, когда выбор делали они. Согласно суровой букве приказа Гитлера, любой советский начальник района или администратор сельсовета, которому не удалось удрать с Красной армией, был обречен на ликвидацию. И тем не менее Каминский, обер-бургомистр «Локотского округа самоуправления», продолжал оставаться на своей должности, несмотря на приказ фюрера и силы СД. Это было удобно тем, кто считал Каминского полезным. Район поселка Локоть находился на окраине кишевшего партизанами Брянского леса. Когда Каминский очистил свой район от партизан, этот неофициальный эксперимент некоего лейтенанта фон Вельтхайма привлек внимание высоких властей. С помощью генерала Рудольфа Шмидта, командовавшего 2-й танковой армией — действие, которое должно было быть одобрено Кейтелем, если не самим Гитлером, — Каминскому было присвоено звание бригадефюрера. Его территория была признана Верховным командованием как самоуправляемый район, а ему было разрешено иметь свои войска, которые были названы РОНА (Русская освободительная народная армия) — предтеча русских инициалов РОА, которые в применении к «восточным войскам» проложили дорогу армии Власова. РОНА Каминского была оснащена немцами за счет трофейных танков и пушек. Члены русской политической эмигрантской элиты, которых больше всего поддерживал Розенберг, партия солидарности Байдалакова, или НТС, были отправлены в Локоть, чтобы помочь Каминскому в формировании политической администрации в духе национал-социализма.
Все это было сугубо вопреки объявленной политике Гитлера, и все же Каминский стал тем русским коллаборационистом, который заслужил похвалы Гитлера, и это происходило в июле 1943 г. — в тот самый момент, когда Гитлер хотел разоружить русских добровольцев. Каминский долгое время сохранял за собой свою личную армию после того, как добровольцы были рассредоточены по другим фронтам. Это стало ему наградой за неразборчивый прогерманизм, но не могло бы произойти, если бы дело Каминского не было слишком странным и непредсказуемым, чтобы связывать его с «русским освободительным движением», имевшим более широкую базу. Каминский был не солдатом, а гражданским человеком, не русским, а наполовину поляком (и наполовину немцем. — Ред.), у которого прошлое было слишком нечистым, не внушавшим доверия, чтобы делать из него фигуру национального освободительного движения. Он не представлял никакой ценности для экзальтированной группы немецких офицеров, которым был нужен лидер, способный возглавить всероссийское движение протеста. К тому же Каминский был слишком беспощаден. Генерал-майор Герман Теске видел четырех бывших штабных офицеров Каминского, повешенных перед его штабом в марте 1943 г. Так что Каминский стал обузой. Хотя Гиммлер и хвалил способность людей Каминского жить на награбленное, ему пришлось ликвидировать самого Каминского во время Варшавского восстания 1944 г., когда, будучи полицейским командиром, тот стал слишком открыто применять немецкие методы и покрыл их вопиющей дурной славой.
Остполитики наверняка поступили бы очень опрометчиво, если б стали поддерживать такого местного полевого командира, как Каминский, на роль своего «русского национального лидера». И удивительно, что они не повторили эксперимент фон Вельтхайма в других местах. Ряд правительств типа района Локоть мог бы создать более привлекательную базу для их планов, чем неумный прямой вызов Гитлеру, который был подан группой армий «Центр» осенью 1941 г. Много было написано о весьма противоречивой фигуре генерал-майора (тогда полковника) Хеннинга фон Трескова, который был сперва начальником штаба у фон Бока, а потом у фон Клюге как главнокомандующих этой группой армий. Именно фон Тресков составил план, которого придерживался Штауффенберг в июле 1944 г., — план военного переворота в Берлине, который должен был сопровождаться убийством Гитлера. И тем не менее человек, который упорно замышлял убить Гитлера, в 1930 г. еще юным лейтенантом пытался обратить в национал-социалистическую веру офицеров 9-го пехотного полка. Зять знаменитого фон Фалькенхайна, начальника Генерального штаба (в сентябре 1914 г. — августе 1916 г., когда был заменен Гинденбургом. — Ред.) в Первую мировую войну, фон Тресков принадлежал классу, который нелегко уразуметь вне рамок германской истории между двумя войнами, классу офицеров, устраивающих путчи, с избытком воображения для их ограниченной профессии. Если отсутствие поправки за робость человека XX в. провалило план 20 июля 1944 г., как оно разрушило и другие планы фон Трескова, то необходимо помнить, что самые оригинальные штабные офицеры — всего лишь солдаты, некая разновидность трамвая или поезда, который функционирует неважно, когда сходит с рельсов.
Вероятно, в сентябре 1941 г., когда любой советский пленный, создававший впечатление, что умеет читать и писать, имел неплохой шанс быть расстрелянным согласно приказу о комиссарах, фон Тресков убедил своего шефа фон Бока послать Гитлеру петицию. Под видом того, что она исходит от назначенной немцами управы Смоленска, она была составлена заместителем головы управы, профессором Борисом Базилевским. Петиция сопровождала подарок с особенно дурным предзнаменованием: пушку из музея, которую (в числе более тысячи орудий) Наполеон бросил в 1812 г. Эта петиция не представляла собой заверения в лояльности. В ней содержалось предложение сделать город самоуправляющейся столицей территорий, оккупированных немцами, и вербовочным центром для всех, кто хочет воевать против Сталина. В контакт с самим Гитлером пытался вступить русский коллаборационист, и можно было предположить, что профессор Базилевский впоследствии окажется необычно высоко в списке разыскиваемых советских военных преступников. Но думать так — значит недооценивать возможности советских двойных агентов и цену вольтфаса[8] в коммунистической стране. Спустя пять лет профессор появился в Нюрнберге с огромной кучей исключительно основанных на слухах доказательств о немецком участии в катынской резне. (Доказательств более чем достаточно — начиная с немецкого шпагата, которым были связаны руки расстрелянных поляков, и немецких пуль, извлеченных из тел, и кончая письмами 1941 г. из оккупированной немцами Польши в карманах (а согласно геббельсовской, а также позднейшей, сляпанной в 1990-х гг., фальшивках, поляков расстреляли в 1940 г. — Ред.)
У кого-то, видимо, хватило мужества передать петицию этого «недочеловека» Гитлеру, который вместо того, чтобы впасть в бешенство, сказал что-то об использовании таких проявлений «постепенно». Фон Тресков получил стимул к продолжению. В ноябре 1941 г. он вместе со своим начальником разведки полковником Рудольфом фон Герсдорфом составил план для «Русской армии» в 200 тыс. человек — примерная численность Hiwi (вспомогательных служащих вермахта из местного населения оккупированной страны). Тресков полагал, что из-за острой нехватки людских ресурсов перед лицом советских контрударов на этом фронте его поддержит Кейтель в ОКВ. Он зашел так далеко, что даже предложил поставить несколько таких русских армейских корпусов на удержание секторов на фронте, оставляя для безопасности одну немецкую дивизию на каждые три русские. Фон Бока уговорили послать этот план Браухичу, который представил его Гитлеру со своим одобрением, отмеченным на полях документа. Из ставки Гитлера никакого ответа не пришло, и в декабре фон Тресков отправился туда сам только для того, чтобы получить суровую выволочку от Кейтеля. Ему было заявлено, что политические вопросы вермахта не касаются. «Такие идеи не подлежат обсуждению с фюрером».
Ни Кейтель, ни Гитлер на этом этапе войны не имели никаких подозрений на тот счет, каким гнездом заговорщиков станет группа армий «Центр». Это не оказывало влияния на решение Гитлера. В то время, когда все еще ожидалась победа в блицкриге, Гитлер не изменял своих взглядов на разрешение «славянам» носить оружие и, более того, если бы даже взгляды Гитлера были более либеральными, этот проект оставался фантастически опасным. В декабре надежды Трескова еще более пошли на убыль, когда Гитлер отправил Браухича в отставку и когда фон Бока сменил вначале фон Лист, а потом — более осторожный фон Клюге. Теперь вообще пришлось засунуть в долгий ящик планы по новым дивизиям. В течение зимы 1941/42 г. единственными русскими частями, которые можно было использовать на фронте группы армий «Центр», были различные антипартизанские батальоны фон Кравеля, Вайса и фон Вельтхайма. Эта двусмысленная ситуация, однако, в конечном итоге привела к некоторому признанию статуса Hiwi. В пересмотренных правилах, которые Герман Райнеке разослал 24 марта 1942 г. из своего штаба национал-социалистического руководства вермахта, было упоминание о сертификатах, защищавших настоящих дезертиров от интернирования. Это стало ответом ОКВ на ажиотаж, в котором фон Шенкендорф сыграл лидирующую роль. Шенкендорф отмечал опасность для боевого духа в частях, не имеющих надлежащей униформы и чьи офицеры не признаются германским солдатом. Во многих своих батальонах, как и в случае с Осинторфом, который потом взбунтовался, у русских офицеров не было иной альтернативы, кроме строевой службы.
В феврале, когда начали действовать «охотники на рабов» Заукеля, задача Шенкендорфа осложнилась из-за слухов, ходивших среди батальонов из бывших Hiwi. Его побудили написать докладную записку о партизанской войне, которая имеет что-то схожее с более ранним планом Трескова. Он требовал поставить перед добровольцами воочию цель создания «национальной России, свободной от большевизма», даже если эта цель будет лишь надувательством. Этот документ, датированный 18 марта 1942 г., должен быть одним из первых, в которых упоминается этот пропагандистский прием, но инициатива в этом вопросе перешла в другие руки. Лейтенант Вильфрид Штрик-Штрикфельд, этот непонятный балтийско-немецкий переводчик, готовил детали плана о новых русских дивизиях для фон Трескова, а сейчас работал в отделе пропаганды вермахта, и вот за дальними кулисами этой ветви военной бюрократии решался вопрос приведения в действие власовской организации. Самому Штрик-Штрикфельду было суждено стать адъютантом и конфидантом (задушевным другом. — Пер.) этого «освободителя» (то есть Власова) и даже временами архитектором его успехов. С этих пор генералы уже не решались повторять ошибку фон Трескова в попытке добиться прямого решения Гитлера, но Шенкендорф продолжал проявлять удивительную активность, призывая при этом других следовать его примеру.
Политическая война в Советском Союзе велась несколькими соперничавшими учреждениями: министерством Розенберга, министерством пропаганды Геббельса и какое-то время министерством иностранных дел, а также пропагандистскими службами вермахта под началом полковника Хассо фон Веделя и абвером под руководством адмирала Канариса. Борьба за господство, развернувшаяся позднее, была слишком сложной и утомительной для того, чтобы ее описывать. В данный момент мы займемся лишь органами вермахта. Сам полковник Ведель не был впечатляющей личностью, чьи высказывания выдают натуру приспособленца. При Веделе, однако, существовал подотдел, руководимый полковником Гансом Мартином, который, как бывший чиновник министерства пропаганды, действовал связным со своим старым шефом Геббельсом. Мартин имел привычку докладывать Геббельсу с глазу на глаз, а в одном случае представил целое досье на офицеров-пораженцев в отделах ОКХ и ОКВ. Хотя Мартин и не испытывал большого энтузиазма в отношении «русского освободительного проекта», он был весьма полезен для своих подчиненных как человек, понимавший тщеславие политиканов и знавший, как угодить Геббельсу.
Служба Мартина «Вермахт, пропаганда IV» стала основным гнездом просоветских интриг, а его иммунитет от атак со стороны был во многом обязан расположению к Мартину Геббельса. И все же Геббельс не оказывал ему открытой и положительной поддержки. Как часто бывало в жизни Геббельса, он оказался «по обе стороны забора». С одной стороны он пропагандировал теорию о «недочеловеках», в то время как сам испытывал симпатию чуть ли не ко всем аспектам большевистской системы. Верный своему собственному левацкому прошлому, он позволил трем бывшим немецким коммунистам, Тельману, Каспару и Альбрехту, использовать их диалектические способности в ведении передач фальшивой советской радиостанции. Претендуя на роль рупора подпольной ленинской партии, которая ведет передачи из Советского Союза, эта станция использовалась для вербовки первых пронемецких пропагандистов из среды военнопленных. И все-таки открыто и официально Геббельс не мог связывать своего имени с предложениями свободы для России, в то время как был обязан официально проповедовать, что завоевание будет быстрым и абсолютным. В начале 1942 г. Геббельс верил, что нужна новая политика, но понадобился год, чтобы он осмелится попросить Гитлера подготовить проект прокламации свободы для советского народа.
Поэтому в марте 1942 г. вновь организованному IV отделу пропаганды вермахта пришлось искать поддержки в других местах, а не в министерстве Геббельса. Но где? Вся организация Веделя вызывала недоверие у той закрытой касты, в которую входили Кейтель и руководители штаба оперативного руководства ОКВ Йодль и Варлимонт. Заговорщики оказались бы ни с чем, если бы в гитлеровской военной системе почти каждая функция не дублировалась. Так, Франц Гальдер, начальник Генерального штаба сухопутных войск, имел свою собственную разведывательную службу, дублировавшую функции абвера Канариса. А последний, как мы уже видели, был неразрывно связан со службой безопасности (СС) и ее командами по проверке благонадежности (фильтрации). Гальдер был вынужден создать учреждение для допросов ценных и значимых пленных, которые были бы защищены от внимания таких смертоносных команд. Так возникла служба «Иностранные армии Востока» подполковника Рейнхарда Гелена. Внутри ее был отдел III, занимавшийся только допросом самых важных пленных. Им руководил подполковник Алексис фон Ронне, который, естественно, был урожденным прибалтийским немцем России. Центр допросов фон Ронне в старом замке Бойен возле Летцена был отделен от священной территории Гитлера — Вольфшанце, но был неподалеку от нее. Можно сказать, что в комфортабельных квартирах Бойена приказ о комиссарах и приказ о проверке пленных на благонадежность попирался под самым носом у Гитлера. У Гелена и фон Ронне были хорошие друзья в штабе ОКВ Кейтеля. Их решительно поддерживал Штауффенберг в организационном отделе и Шмид фон Альтенштадт в отделе военного управления. С меньшей решительностью, но с пользой их поддерживал Эдуард Вагнер — 1-й обер-квартирмейстер. В редких случаях учреждение Гелена было даже способно оказывать влияние на преемника Гальдера — Курта Цейцлера.
К марту 1942 г. связь между службами фон Ронне и Мартина была в рабочем состоянии. Некоторые из самых заметных пленных уже были переведены из Бойена в Берлин, где Мартин занял виллу на Викторияштрассе от министерства пропаганды. Эта вилла уже дала приют советским военнопленным, работавшим в восточном отделе геббельсовского министерства под началом доктора Тауберта. Чтобы привести ситуацию в порядок, она официально числилась как лагерь для пленных, шталаг IIId. Изменения, происшедшие на вилле в марте 1942 г., хотя и полные предзнаменований, на поверхности видны не были. Это заведение с данного момента управлялось Гансом Мартином с помощью двух пылких «поборников освобождения» — немцев российского происхождения капитана Николауса фон Гроте и лейтенанта Дерксена. Им, в свою очередь, помогал натурализованный русский эмигрант по имени Казанцев. Точно так же, как и при предыдущем правлении геббельсовского министерства, агентство на Викторияштрассе внешне занималось подготовкой военнопленных в качестве пропагандистов. Но за завесой секретности там просеивали будущих национальных лидеров России.
Роль Алексея Казанцева была очень важной. Он входил в НТС, или в Национально-трудовой союз российских солидаристов. Это была молодая гвардия российских эмигрантов, основанная в Белграде в 1930 г. Организация не была монархической, но тем не менее отличалась крайним национализмом, во многом беря пример с Муссолини. Приход к власти Гитлера и рост антиславянских настроений в Германии вызвали отчуждение НТС от нацистов, но пропасть была сужена заключением московского пакта 1939 г. С начала войны Розенберг попирал гитлеровский запрет на российские эмигрантские организации, назначая членов НТС наставниками для своей местной администрации. В Вустрау (к северо-западу от Берлина. — Ред.) Розенберг организовал идеологические курсы, которые вели инструктора из НТС. Из Вустрау отправлялись эмиссары к «правительству» Каминского в Локоть, и среди студентов Вустрау был взятый в плен генерал-майор Федор Трухин, офицер Красной армии с аристократическим прошлым, а также полковник Меандров — начальник штаба армейского корпуса.
Трухин был одним из первых русских новообращенных генеральского ранга, и ему было суждено стать ведущим пропагандистом «национально-освободительного движения», но солидаристы искали более крупную рыбу. Очень важно было найти «русского Муссолини» или даже «Наполеона», и их мессианские надежды были устремлены к нескольким советским маршалам, которых великое очищение военных рядов 1937–1938 гг. потрясло, но в конечном итоге не сбросило с постов. Казанцев загадочно рассуждал на Викторияштрассе о некоем русском избавителе под именем Сидорчук, или «маленький Исидор».
В мае 1942 г. произошло важное прибавление в этой искренне верующей группе на Викторияштрассе, но не в виде самого «Спасителя», а его «Иоанна Крестителя». Это был Мелентий Зыков — неприметная личность в звании не выше капитана, но, как говорили, бывший политкомиссар дивизии и даже армейского корпуса. Зыков уже подготовил для Фрайтаг-Лорингхофена, тогдашнего начальника разведки группы армий «Юг», исключительно правдоподобную докладную записку о советском производстве оружия. Как утверждал сам Зыков, он был зятем бывшего министра образования, представителя старой большевистской гвардии Бубнова, которого расстреляли в 1935 г. (в 1938 г. — Пер.). Он был заместителем редактора газеты «Известия» при Николае Бухарине, но после казни Бухарина пребывал до начала войны в сибирской ссылке. Поэтому у Зыкова были серьезные причины для дезертирства, и не было ясно, действительно ли его захватили в плен. Также предполагалось, что его настоящее звание значительно выше капитанского.
Через десять дней после прибытия на Викторияштрассе Зыков вместе с Казанцевым составляет подробный проект Русской освободительной армии и «русского социалистического правительства» в союзе с Германией. План требовал лидера, желательно взятого в плен советского маршала или генерала, чье существование все еще оставалось гипотетичным. Частично потому, что такой персоны не было в руках у немцев, частично потому, что Зыков был одновременно и подозреваемым евреем, и несомненным политическим комиссаром, его существование приходилось скрывать от людей Гейдриха, если Зыкова все-таки требовалось сохранить в живых. Но план, который Гроте и Дерксен послали Мартину и Веделю, не получил немедленного ответа. Тем не менее Гроте доложил с Викторияштрассе фон Ронне в отдел «Иностранные армии Востока», что, «когда идет обсуждение темы нового антисталинского государства с нашими русскими, неоднократно всплывают имена Рокоссовского, Малиновского и Власова». Это было 7 июня 1942 г. Пять недель спустя, что пока еще не было ведомо группе на Викторияштрассе, третье лицо в этом триумвирате — командующий плененной (подавляющая часть 2-й ударной армии геройски погибла. — Ред.) Волховской (2-й ударной. — Ред.) армией — был в руках у немцев.
Открытие генерала Власова
Мы никогда не узнаем, знал ли Зыков в момент его захвата немцами что-либо о планах Власова и поэтому включил его имя в число возможных антисталинских лидеров.
Зыкова в числе свидетелей уже нет, но есть некоторые особенности в истории командования Власовым обреченной Волховской (2-й ударной) армией, которые уже предполагали о его будущей роли.
В июле 1942 г. генерал-лейтенант Андрей Андреевич Власов по возрасту приближался к сорока одному году. Это был сильный, необычно высокий и пропорционально сложенный человек с интеллигентным, хотя и странным образом ничего не выражавшим лицом с высокими скулами. На большинстве фотографий Власова его черты замаскированы большими очками в темной роговой оправе. Эти фотографии могут рассказать меньше, чем некоторые подробности его биографии, опубликованные его адъютантом Августом Осокиным в 1944 г.
Власов родился 1 (14) сентября 1901 г. в деревне Ломакино Нижегородской губернии, которую после революции переименовали в Горки. Отец Власова был мелким собственником, и детство и юность его прошли в бедности. И все-таки большая семья Власовых в революционном словаре подпадала под понятие «кулаки». Во время великих событий октября 1917 г. Власов учился на священнослужителя в Нижнем Новгороде и снимал часть комнаты у одного извозчика. Однако, похоже, эти обстоятельства не вызвали в юном студенте первых восторгов от революции, потому что в начале 1919 г. (1920. — Ред.) его карьера в Красной армии начинается с новобранца. Но вскоре Власов получает звание командира и воюет с белыми армиями на Южном фронте во главе роты. В 1922 г. он решил сделать воинскую службу своей профессией, а тактическую подготовку — своей специальностью. Но только в 1930 г., после окончания в 1929 г. Высших армейских командных курсов, Власов решил вступить в коммунистическую партию (ВКП(б).
Вскоре после этого, согласно разговору, записанному капитаном Дерксеном, Власов сожалел, что зашел так далеко. Это произошло, когда он побывал в деревне своего рождения и смог созерцать руины хозяйств кулаков — класса, из которого он вышел сам. Тем не менее Власов избежал участия в военных заговорах. В 1938–1939 гг. Власов в Китае служит военным советником при правительстве Чан Кайши. Оттуда его отозвали, как говорится в одном рапорте, за отказ заниматься марксистской пропагандой. Настоящая ценность этого отрывка в жизни Власова лежит в том факте, что в зарубежной стране он обрел особый опыт, который позднее проявил на практике.
По возвращении из Китая Власов вернулся к своей прежней роли офицера учебного центра, отличившись своими успехами в командовании отстающей дивизией — 99-й. В начале войны он командовал 4-м механизированным корпусом, защищавшим Львов, потом (по рекомендации Н. С. Хрущева) 37-й армией, которая сражалась во время безнадежных боев в окружении под Киевом. Следующая командная должность ждала Власова уже на Московском (Западном) фронте — 20-й армией, которая выбила немцев из Солнечногорска и Волоколамска и которая обеспечила Власову повышение в звании до генерал-лейтенанта. Некоторые немецкие обожатели Власова, такие как Эрих Двингер и Юрген Торвальд, пишут, будто Власов стал «популярным героем» в Советском Союзе, организатором легендарной «народной обороны Москвы» путем спешного формирования заводских дружин. К тому же важно отметить, что никаких подобных притязаний в 1944 г. официальным русским биографом Власова не выдвигалось. В советской прессе главным героем обороны Москвы был маршал Жуков, а Власов был не более известен, чем шесть других командующих армиями у Жукова. Власов, может быть, стал самой крупной рыбой, какую немцы выудили в июле 1942 г., но у него не было имени, способного произвести впечатление на советское общество. Он не был таким, как Монтгомери у англичан.
Зыков действительно мог знать, что Власов уже оказался в опале у Сталина не по политическим, а по стратегическим причинам. В середине января Сталин приказал начать одно из его многих зимних наступлений. Разорвать кольцо блокады вокруг Ленинграда планировалось с помощью смелого и энергичного удара целой армией в тыл немецких позиций через реку Волхов севернее озера Ильмень. Власова доставили на самолете вместе с маршалом Ворошиловым в штаб к генералу Мерецкову, командовавшему Ленинградской группой армий (Волховским фронтом. — Ред.). Власов был назначен (в начале марта) заместителем Мерецкова и должен был контролировать наступление 2-й ударной армии Клыкова. Власов раскритиковал план, а Ворошилов верноподданнически доложил об этом Сталину. Главным возражением Власова было то, что после прихода весны будет невозможно получать припасы через прежде замерзшие болота для армии, находящейся к западу от Волхова. Так оно и вышло. Сталин запретил отход 2-й ударной армии, а приход весны уничтожил последний проход через немецкую линию фронта. Тяжелобольной Клыков в апреле был заменен Власовым, взявшим на себя командование армией. Он не менее четырех раз отказывался от возможности эвакуации из котла самолетом, потому что его поведение в отношении эвакуации тяжелой артиллерии в то время, когда еще было очень далеко до линии фронта, было прямым неповиновением. Кроме того, до Власова в котле дошла весточка из Москвы от жены, из которой было ясно, что его дом подвергся обыску работниками НКВД.
Поскольку было очевидно, что возвращаться Власову уже было опасно — видимо, он еще не принял окончательного решения, то ли погибнуть вместе с окруженной армией, то ли сдаться немцам. Когда началось грандиозное летнее наступление 1942 г., германское Верховное командование объявило о пленении 33 тыс. уцелевших бойцов 2-й ударной армии 28 июня как о незначительном событии. Но выжившие бойцы сдались без своего генерала, которого не могли обнаружить еще две недели. Власов изменил свою внешность, поменявшись формой с погибшим штабным офицером и тем самым распространив слух о своей гибели. Мотив этого действия неясен, потому что, если бы у Власова было намерение пробраться к своим или избежать опознания как известной личности, он бы выбрал форму рядового солдата. Власов говорил Дерксену, что во время тех загадочных двух недель он думал о самоубийстве, но, ослабев от голода, слишком разочаровался в деле, которому служил, чтобы считать свою жертву достойной такого дела (откровенное саморазоблачение типичного предателя. — Ред.). Он не пытался сразу раскрыться немцам, которые загнали его в коровник, где он, изнуренный, жил с преданной ему семейной служанкой, которую его жена отправила готовить для него пищу, — крестьянской женщиной, физически могучей и решительной, которая в некоторых рассказах фигурирует как Дуня или Мария Воронова.
Из штаба 38-го немецкого армейского корпуса в Новгороде Власов был немедленно доставлен в штаб 18-й армии, где в бывшем баронском замке возле Ленинграда его с почестями принял генерал Георг Линдеман. Следующим пунктом на пути будущего «российского освободителя» был отвратительный запущенный дулаг в Летцене в Восточной Пруссии, где он провел как минимум две недели, не прекращая, похоже, копить раздражение. В конце июля Власова перевели в специальные помещения для важных офицеров, которые ОКХ содержало в Виннице. Там 3 августа он представил свой первый меморандум. Этот документ был подписан совместно Власовым и командиром образцовой гвардейской дивизии полковником Боярским и претендовал на выражение мнения ряда пленных офицеров. ОКХ проявило к этому незначительный интерес, потому что в этот момент очевидной германской победы данный меморандум тем не менее обращал внимание на огромную силу, которой Сталин все еще обладал. В меморандуме утверждалось, что только «русское движение» может одолеть Сталина, и Власов грозил, что это движение может склониться на сторону Англии и США, если Германия не предъявит своей четкой и ясной политики.
Для остполитиков это была чистейшая манна небесная. Риббентроп, все еще стараясь сохранить за собой долю в политике в отношении Советского Союза, отправил своего старейшего специалиста по России Густава Хильгера повидаться с Власовым в Виннице. Более примечательно, что фон Ронне прислал из Летцена малопонятного, но настойчивого пропагандиста, который подготовил первый черновой план фон Трескова для Русской освободительной армии. Следующие два года Штрик-Штрикфельду было суждено никогда не отдаляться от персоны Власова. Власов был им покорен с первого взгляда. С помощью Дерксена, который добрался до Винницы с Викторияштрассе, Штрикфельд составил открытое письмо от имени Власова, которое будет использоваться в виде листовок, сбрасываемых за советской линией фронта. Оно было датировано 10 сентября и распространялось IV отделом пропаганды вермахта без одобрения Хассо фон Веделя, но благодаря протекции Гелена и фон Ронне. Движению Власова было дано начало.
Власов еще не был готов согласиться с тем, чтобы его имя использовалось в призывах дезертировать к немцам. Подписанная им листовка была адресована только командному составу и офицерам разведки. В ней перечислялись преступления сталинского режима, описывалось безнадежное положение советской интеллигенции и содержался призыв к восстанию. Сталин, как утверждала листовка, строит свои надежды на британской и американской помощи и на открытии второго фронта. Как ни парадоксально, далее листовка переходит на язык самого Сталина. Британцы и американцы будут сражаться до последнего русского, они заставят Сталина таскать для них каштаны из огня. А затем — вновь к основной мысли листовки, а именно к тому, что единственный путь — это свержение Сталина и заключение почетного мира с Германией — вот так просто.
После распространения этой листовки уже можно было перевести Власова в компании со Штрик-Штрикфельдом на виллу на Викторияштрассе с ее эмигрантской атмосферой, с чаяпитиями и депрессиями, где спор, прямо по Чехову, может продолжаться четыре дня. Гроте принялся агитировать Власова за план фон Трескова сентября 1941 г. Смоленское правительство, как предлагалось в этом плане, должен был возглавить сам Власов. Но Власов не был политиком. Состав правительства, которое должно было свергнуть Сталина, его особо не беспокоил, кроме того, что он желал, чтобы оно не было ни капиталистическим, ни национал-социалистическим. Поначалу Власова тревожило присутствие русских эмигрантов вроде Казанцева, пока он не понял, что, как и все другие в этом унифицированном веке, эти эмигранты проповедовали разновидность социализма. «Какие-то вы забавные эмигранты, — как-то заметил Власов Казанцеву, — я бы сказал, больше похожи на комсомольцев».
В те дни среди остполитиков было модно вспоминать четырнадцать пунктов президента США Вильсона, предложенных им для «новой Европы», которые, как говорят, ускорили капитуляцию имперской Германии в 1918 г. Отто Брайтигам был не единственным, кто полагал, что Советский Союз можно будет подорвать таким путем. Поэтому Гроте принялся за работу над новой статьей о свободе, которая насчитывала только тринадцать пунктов во избежание плагиата. Власов был готов ее подписать при условии, что Гитлер подпишет первым, но он не станет поддерживать немецкий чисто пропагандистский трюк. Почему Гитлер не может подписать? Этот прямолинейный генерал, к тому же пленный и беспомощный, не мог понять, как могут существовать конфликты политики внутри диктаторского правительства — правительства, которое явно желало бы воспользоваться его услугами. Но прошли недели, и повторные просьбы Гроте о принятии решения Гитлером пришли с ответом-отказом Кейтеля, нацарапанным фиолетовым карандашом на полях документа. В первой половине ноября Ведель настолько преодолел свою застенчивость, что напросился на две личные беседы с Кейтелем, но ему было сказано, что «любые новые предложения такого рода окончательно и безоговорочно запрещены».
Для персонала Веделя, перед которым прежде всего стояла задача разработки пропаганды на Германию, а не поисков нового правительства для русских, был выход из тупика, который уже проявился в докладной записке фон Шенкендорфа от 18 марта, а именно в фиктивной декларации независимости — декларации, сформулированной таким образом, чтобы Гитлер был сам готов ее подписать по тактическим соображениям, зная, что вовсе не будет безоговорочно связан с ней. 25 ноября Гелен написал пространную докладную записку об использовании русских в контрпартизанской войне. В ней он снова рекомендовал озвучить эту фальшивую декларацию независимости, но добавил, что она должна быть тщательно сформулирована, поскольку пленные советские генералы, которые могут ее подписать, не захотят выглядеть предателями и наемниками.
Но никого не волновало, подпишут этот документ пленные генералы или нет. Вне стен канцелярий Штауффенберга и фон Гелена декларацию Власова из Винницы позабыли, как кратковременную сенсацию, а группа с Викторияштрассе продолжала жевать жвачку в почти полной изоляции — настоящий выводок чудаков, который приходилось терпеть. В своем министерстве по делам восточных территорий Розенберг (если можно сказать, что у него была какая-то политика вообще) был против идеи русского национального лидера, в то время как Брайтигам, этот чувствительный ментор, дал себя уговорить лишь наполовину. Брайтигам не думал, что возможен настоящий контррежим в противовес Сталину. Генерал Власов — диссидент, этакий русский де Голль, однако он приглушал недовольство славянских частей на оккупированной территории. Но аналогия была ложной, потому что ситуации Власова и де Голля были диаметрально противоположными, кроме одного аспекта. 25 октября 1942 г. союзники еще не высадились в Северной Африке, а положение де Голля было стабильным, в то время как, по замыслу Гелена и Брайтигама, Власову предстояло быть всего лишь фасадом (для предателей. — Ред.).
Шенкендорф прежде всего потребовал от губернаторов военных тыловых районов использовать этот фасад, и притом с растущим неистовством, потому что перед ними маячила вторая зима борьбы с партизанами. Поэтому они обратились к Розенбергу, который, как считалось, распоряжается доступом к Гитлеру. Со своей стороны, Розенберг был готов встретиться с военными губернаторами, несмотря на свою неисправимую пристрастность к «Великороссии», потому что он считал, что они (губернаторы) могут оказать ему поддержку в схватке с Эрихом Кохом. Розенберг принял их в своем новом кабинете на Унтер-ден-Линден 18 декабря 1942 г., причем не только Korucks (командиров службы безопасности военных тыловых районов. — Пер.) и их начальников штабов, но также и Штауффенберга с Альтенштадтон и деятелей из Hauptabteilung Politik. Ведущим оратором был Шенкендорф, в чьем районе партизанская проблема была сейчас настолько острой, что было создано общее командование под началом человека, который прежде подчинялся ему, — генерала СС Эриха фон дем Бах-Зелевски. Розенберг впервые был так возбужден опасностями, которые нависли над фронтом в районе Сталинграда, уже отрезанного русскими. Он набрался смелости, написав докладную Гитлеру, где изложил выдвигавшиеся им взгляды, и запросил аудиенции.
И все-таки совещание не дало никакого решения по вопросам признания советской автономии или назначения русского независимого командования. Если никто из солдат не высказывался об украинском государстве в духе идей Розенберга, то точно так же они не поддержали «смоленский комитет» или признание Власова. Инициатор этого плана фон Тресков сейчас с видимым равнодушием рекомендовал создание «центрального русского правительства» или нескольких таких правительств для различных регионов. С Кавказа адъютант Кестринга Ганс Герварт фон Биттенфельд, прибывший прямо из цитадели сепаратизма, заявил неожиданно, что Россию могут завоевать только русские. Фактически до самого конца Кестринг и его адъютант не были расположены передавать кавказские войска Власову.
22 декабря Гитлер ответил на докладную записку Розенберга, объявив строгий выговор и министру, и офицерам военной администрации. Розенберг фактически сам лично передал доклад Гитлеру, предварительно ознакомив с ним Йодля и Цейцлера. Соперничавшие начальники штабов были от него в восторге. Как припоминал Йодль, это был единственный случай, когда восточное министерство пошло на сотрудничество с Верховным командованием вермахта. Но, как заявил Йодль, Гитлер по привычке просто предал этот рапорт забвению.
Вполне допустимо, что этот меморандум мог бы получить более благоприятный прием, если бы его поддержали четыре фельдмаршала, командовавшие группами армий вермахта, сражавшимися в Советском Союзе, которые все были в пользу декларации, предлагавшей настоящую приманку для советских народов. Но фельдмаршалы вновь проявили ту скромность, которая была так заметна во время выхода приказа о комиссарах. Действия фон Клюге за два дня до того, как его собственный командующий тыловым районом Шенкендорф возглавил совещание, показывают, как мало созрели эти люди для каких-либо решительных перемен. Подоплеку этого инцидента, который подошел совсем близко к крушению учреждения на Викторияштрассе, следует рассмотреть вплоть до времени первых добровольческих формирований.
Еще одной русской фигурой, столь же интригующей, сколь и важной в итоге, как и сам Власов, был Григорий Николаевич Жиленков. Секретарь комитета партии крупного московского района и в тот момент политический комиссар в 24-й армии, Жиленков был подбит в августе 1941 г. во время полета над германскими фронтовыми позициями в районе Смоленска (по другим данным, был взят в плен в котле под Вязьмой в октябре. — Ред.). Хотя ему было лишь 32 года (31 год. — Ред.) и он не имел военной подготовки, ему поручили лично временно командовать 24-й армией (неверно; был членом военного совета 32-й армии. — Ред.). Он уничтожил знаки отличия и документы бригадного комиссара, которого могли бы пристрелить на месте обнаружения. Только в апреле (по другим данным, в мае) следующего года немцам стала известна настоящая личность Жиленкова. А до этого он в течение семи месяцев водил грузовик как Hiwi, а в ноябре 1941 г. доезжал до самых пригородов Москвы — города, где всего несколько месяцев назад был партийным руководителем.
В Бойене Жиленков произвел впечатление на фон Ронне своими прямолинейными взглядами на внутреннюю оппозицию Сталину. Будучи по натуре более оппортунистом, чем Власов, Жиленков, чтобы понравиться немцам, насыщал свою речь заявлениями, изобилующими антисемитизмом. Петер Клейст, вскоре после этого видевший Жиленкова в Невеле, счел этого молодого человека столь уравновешенным и располагающим к себе, так непохожим на сурового фанатичного коммунистического чиновника, что принял его за какого-нибудь парижского русского эмигранта. Как ни странно, Жиленков, этот бывший политкомиссар высокого ранга, вначале был взят на службу той самой службой безопасности, чьей обязанностью было уничтожить его. В VI управлении РСХА (внешняя СД, разведка за границей) под началом Шелленберга был отдел под названием «Цеппелин», где обучали надежных русских пленников — после тщательной проверки благонадежности — в качестве агентов для заброски за линию фронта. Жиленкова соблазнили присоединиться к нему, но из-за нехватки самолетов эти русские диверсанты так и не выполнили поставленных задач (заброска была массовой, но малоэффективной. Диверсанты либо шли сдаваться, либо их быстро вычисляли «органы» с помощью местных жителей. — Ред.). Чтобы они не сидели без дела, подготовленных диверсантов отправили в Невель, где из них сформировали обычный пехотный батальон под названием «Дружина». Вопреки совету Шелленберга, «Дружину» использовали зимой 1942 г. в антипартизанских операциях на фронте группы армий «Центр». Результаты не были удивительными. Когда «Дружине» было приказано доставить толпу захваченных партизан к месту массовой казни, которая ожидала их от рук собственных коллег, «Дружина» перебила немецких офицеров и унтер-офицеров, которые были ей приданы, и ушла к партизанам. Командир «Дружины» полковник ГильРодионов был переправлен партизанами в Москву самолетом и награжден Сталиным.
Жиленков к этому не был причастен. С сентября 1942 г. он пребывал среди любителей переоценки ценностей на Викторияштрассе, но ему не дали чересчур долго заниматься составлением докладных записок. 14 октября его вместе с самым ранним сотоварищем Власова полковником Боярским вызвали в штаб группы армий «Центр». Рудольф фон Герсдорф хотел, чтобы Жиленков принял командование русской пехотной бригадой, которая выросла из одного из экспериментальных батальонов Шенкендорфа, известного под названием «Граукопф», или «Осинторф». Первоначально этим батальоном командовали офицеры-эмигранты из старой императорской русской армии, включая полковников Сахарова и Хромиади. Удовлетворительного порядка добиться не удалось, и тогда воспользовались приказом фон Клюге о реорганизации «Осинторфа» силами Герсдорфа и Трескова, чтобы превратить его в настоящий «русский легион» с чисто русской формой одежды и под русским названием РННА, или «Русская народная национальная армия». «Осинторфу» не суждено было стать антипартизанской войсковой частью, но он занял свое место в строю.
Извлекая уроки из своего провала в случае с много более крупным проектом осенью 1941 г., Герсдорф и Тресков вели свои приготовления спокойно и дождались 16 декабря 1942 г., чтобы представить фон Клюге свою бригаду, полностью готовую занять позиции и одетую в форму, созвучную красноармейской. Клюге, который был, похоже, до безумия профессионалом, осмотрел «Дружину», не произнеся ни слова. Потом приказал ее солдат рассредоточить по германским войсковым частям как Hiwi.
Результатом стал открытый бунт. Столкнувшись с альтернативой либо подчинения, либо трибунала, Жиленков и Боярский заявили, что их солдаты будут защищаться, если будет приказано их разоружить. Если бы это допустили, то произошло бы открытое военное столкновение между немцами и их коллаборационистами в трех десятках километров от позиций Красной армии. Гитлер тогда разоружил бы всех добровольцев из коренных народов на Восточном фронте и отправил бы их на работу в Германию. Потребовалось все дипломатическое искусство Гелена, фон Ронне и Трескова, чтобы достичь с фон Клюге компромисса. Бригаду РННА разоружать не стали, но рассредоточили. Солдаты сохранили свою русскую униформу и остались в тыловых районах в ожидании благоприятных политических событий. Чтобы подготовить эти события, Жиленкову и Боярскому было дозволено вернуться на Викторияштрассе.
Решение проблемы было облегчено созданием инспекции «восточных войск» за день до мятежа. Кейтеля после многократных уговоров со стороны Вагнера, Штауффенберга, Гелена и фон Ронне удалось убедить, что неофициальные батальоны добровольцев в группе армий «Центр» сейчас имеют такие же основания для существования, как и национальные легионы, которые Гитлер признал в апреле. И все-таки новое название «осттруппен» было сознательно оскорбительным, поскольку выбиралось так, чтобы избежать какого-либо намека на Россию или Красную армию, и для русских оно напоминало остарбайтеров, или рабов-тружеников, а также использование слова «ост» в речах лиц вроде Эриха Коха. Однако для заговорщиков на Викторияштрассе объединение даже в такой форме означало надежду. Оно показывало, что сталинградский кризис вынудил даже Гитлера и Кейтеля пойти на уступки. Он рассеял тень правил Райнеке и команд по проверке благонадежности и приблизил добровольцев на шаг ближе к статусу германских военнослужащих вермахта.
Штауффенберг, Гелен и фон Ронне достигли успеха, но настолько ограниченного, что это было видно даже из того факта, что им не удалось отыскать инспектора для «осттруппен», симпатизировавшего их планам. Невозможно иметь в избытке людей типа Кестринга, Шенкендорфа и фон Трескова. Выбор пал на Хайнца Гельмиха, командира дивизии без должности, под началом которого фон Ронне служил на фронте под Москвой. После того как не удалось предотвратить советский прорыв к Гжатску, которым командовал не кто иной, как сам Власов, Гельмих в декабре 1941 г. присоединился к кампании опальных командиров и был понижен до должности в службе подготовки войск. У него было русское прошлое, причем он сумел в 1919 г. сбежать из лагеря для военнопленных в Сибири и добраться до Риги, переодевшись в форму солдата Красной армии. Гельмиха считали экспертом, поскольку он мог как-то говорить по-русски и при Веймарской республике служил офицером связи с советской военной миссией в Германии. И все же, несмотря на типичную биографию остполитика, Гельмих не верил в значение антисталинских движений. Его отсутствие веры частично компенсировалось выбором в качестве начальника штаба полковника Фрайтаг-Лорингхофена, который создал казачий корпус и который прежде служил в 23-й Потсдамской дивизии Гельмиха. Однако это назначение придало «осттруппен» уклон скорее сепаратистский, чем русский националистический; еще более подчеркивало этот факт назначение Штауффенбергом офицера разведки для Гельмиха в лице лейтенанта Карла Михеля. Этот романтически настроенный молодой человек был, главным образом, поборником украинского национализма, и после войны он написал материал, резко враждебный по отношению к Власову и его сторонникам. Героем книги Михеля был Штауффенберг, который изображен с некоторым преувеличением как ярый оппонент Власова, но нереалистичные и сентиментальные взгляды, приписываемые Штауффенбергу в этой книге, похоже, в большей степени принадлежали самому Михелю. Книга написана в полубеллетристической форме, но содержит рассказы о реальных событиях, имеющие ценность.
Через девять дней после совещания у Розенберга с военными губернаторами Власов подписал так называемый «манифест Смоленского комитета», основанный на 13 пунктах Гроте. Он подписал документ не в Смоленске, а на берлинской вилле, которая являла собой не более чем позолоченную тюремную камеру. Проявив огромное терпение, Штрик-Штрикфельд уговорил Власова подписать манифест без гитлеровского согласия. То есть Власов поставил свое имя под обещаниями, которые будут напечатаны на листовках и сброшены в Советском Союзе, хотя и понимал, что германское правительство этими обещаниями никак не связано.
У Власова не было причин отказываться от своей привычной мрачности. Какой смысл в добрых намерениях без гарантий? Какой толк в безупречном списке внутренних российских реформ и в обещаниях, что Россия будет принадлежать «новой Европе» без большевизма или капитализма, если и то и другое не было подписано вершителем всех дел? Какая польза от манифеста пленного русского спасителя, в котором не говорится ни слова о свободе «покоренных народов Советского Союза»?
Скоро Власов узнает ответы на вопросы. Переодевшись в плохо сидящий гражданский костюм и под охраной своих тюремщиков, он, получив на это разрешение, посетил в начале 1943 г. лагеря для пленных офицеров в Вульхейде и Хаммельбурге. В Вульхейде семь советских генералов, с которыми разговаривал Власов, отнеслись с недоверием и были напуганы дурным обращением немцев, последовавшим после успешной идеологической работы Русской партии в прошлом. В Хаммельбурге в Баварии, этом печально известном лагере, где правление гестаповского террора низвело человеческую жизнь до уровня джунглей, пять запуганных генералов, выстроившись за своим супом перед дверью кухни, признались в своих симпатиях к Власову, но не проявили готовности шевелиться.
Кейтель согласился, что выдуманный манифест «Смоленского комитета» следует разбросать в тылу за советской линией фронта, но поставил два условия. Ни при каких обстоятельствах содержание листовок не должно стать известным «добровольцам» или населению оккупированных районов. И он настаивал на том, чтобы документ был одобрен Розенбергом. Можно было подумать, что это не такое уж серьезное препятствие, но сепаратизм, который проповедовали из министерства Розенберга, имел влиятельных покровителей. Герхард фон Менде, присматривавший за кавказскими национальными меньшинствами в политическом управлении, пользовался поддержкой Кестринга и Эвальда фон Клейста. Поэтому 12 января 1943 г., когда Розенберг окончательно одобрил проект документа, в нем была оговорка, что листовки должны быть разбросаны над территорией Великороссии и что они должны использоваться лишь в военных целях.
Были разбросаны миллионы листовок, но за кулисами капитан Штрик-Штрикфельд через личные контакты в люфтваффе организовал дело так, что некоторые летчики заблудятся и сбросят листовки не в тех местах за линией фронта. Таким образом, произошли две вещи: одна из них — близкая по духу к официальной школе мышления, а другая — не очень. Во-первых, значительное число советских бойцов дезертировало на сторону немцев даже во время трагических событий Сталинграда. Во-вторых, суть прокламации скоро стала известна на территории оккупированной немцами Белоруссии и, частично, в Смоленске. Интересно отметить, что в последующем расследовании Кейтель не очень заботился о неверном использовании листовок. И четыре месяца спустя именно Кейтель поднял шум о «листовке 13», и в этом случае возражающей стороной был Розенберг. Но бесполезные протесты Розенберга по поводу оскорблений национальных комитетов не получили поддержки Кестринга и фон Клейста. С падением Сталинграда и уверенностью, что вермахт уже никогда вновь не дойдет до Кавказа, национальные меньшинства уже больше не имели значения. А потому и не было следственной комиссии по делу Штрик-Штрикфельда и его разбрасывателей листовок.
Под влиянием событий оборонительной войны даже Гитлер стал безразличен к колониальным концепциям, которые когда-то господствовали в его мыслях. 8 февраля, то есть через пять (шесть. — Ред.) дней после капитуляции немцев в районе Сталинграда, он наконец удовлетворил просьбу Розенберга об аудиенции и впервые не оборвал этого человека, когда тот завел разговор о своих бесконечных комитетах для советских национальных меньшинств. Статс-секретарь Пауль Кернер доложил Герингу, что Гитлер разрешил Розенбергу подготовить предложения по прибалтийской автономии, а также по национальным комитетам на Украине и на фронте группы армий «Центр». Но Розенберг не собирался таскать каштаны из огня для соперничающей с ним власти вермахта на оккупированных территориях Советского Союза. Он предложил, чтобы «Русский смоленской комитет» направлялся каким-нибудь уполномоченным из министерства, а Власов просто был бы одним из русских генералов, которые ему служат.
Но, сбросив листовки с текстом «смоленского манифеста» не на той стороне фронта, Штрик-Штрикфельд достиг большего, чем предполагал Розенберг. Чиновники военной администрации были взбудоражены его воздействием на население и требовали, чтобы эта фальшивая декларация серьезным образом воплощалась в жизнь. Даже Клюге изменился за два месяца с тех пор, как ему пригрозили мятежом бригады РННА. Поэтому Шенкендорф счел более безопасным и целесообразным пригласить Власова в Смоленск, то есть, так сказать, «доставить претендента в его столицу». Хотя потом Кейтелю пришлось вести себя так, будто он не разрешал Власову поездок в Россию, он определенно не стал вмешиваться. Сталинград настолько изменил характер вещей, что в конце февраля Кейтель позволил расширить деятельность IV отдела пропаганды вермахта — этих чудаков с Викторияштрассе. По соглашению с министерством Геббельса и с гестапо им было позволено занять казармы в Дабендорфе, на дороге из Берлина в Цоссен. Там появится школа для нацистских пропагандистов, отобранных из советских дезертиров. От Трухина и Зыкова, которые руководили этим учреждением, требовалось распространить огромное количество нацистских материалов, но они также вносили свою собственную противоречивую пропаганду в брошюры и листовки, которые выпускались в Дабендорфе. Это было величайшей победой, когда-либо достигнутой Штауффенбергом и группой остполитиков. И в будущем Кейтель и Йодль никогда не переставали сожалеть об этом.
Первое поражение власовского движения
Одетый в форму специального покроя, Власов выехал из Берлина 24 февраля 1943 г. в трехнедельный вояж по тыловому району группы армий «Центр». В Летцене возле ставки Гитлера в Восточной Пруссии его встретил офицер разведки Шенкендорфа капитан Шуберт. Из Летцена в Смоленск они проехали в обычном поезде для отпускников, но Власов во время следования поезда через генерал-губернаторство и рейхскомиссариат Остланд оставался в своем купе. Все это изменилось в военном тыловом районе. В Красном Бору на противоположном от основной части Смоленска берегу Днепра Власову было разрешено обменяться рукопожатием с исключительно неласковым фон Клюге. В Могилеве Шенкендорф пошел еще дальше: пригласил бледного пленного пообедать и выпил за его здоровье. Но эти любезности не шли ни в какое сравнение со свободой, которой Власов пользовался впервые, свободой обращения к русской аудитории в Советском Союзе. В плохо освещенном, веющем холодом театре граждане Смоленска могли увидеть собственными глазами и услышать собственными ушами человека, которого листовки делали героем. И все-таки зал был наполовину пуст. Свою роль сыграл страх перед партизанами, боязнь германской СС, а также своих соседей. Власову понадобилось сделать в своей речи смелое вступление, чтобы заставить людей разговориться, но они заговорили, и смоленский шеф района Никитин излил все сомнения и разочарования противников сталинского режима. Таково, вероятно, было впечатление Шуберта от этого особенно неуютного вечера, но мы фактически ничего не знаем об общем впечатлении, которое Власов произвел на Смоленск. Красная армия была уже в каких-то 60 км отсюда, город кишел партизанами, а шесть месяцев спустя железный занавес на него опустился основательно и по-настоящему (Смоленск был освобожден от оккупантов 25 сентября 1943 г. — Ред.).
Оккупационным державам следовало уделить больше внимания речи, которую Власов произнес в Могилеве 13 марта, — этой ожесточенной атаке на каждый аспект германской оккупационной политики. Он говорил с немцами, солдатами и гражданскими лицами, и им, по крайней мере, Власов дал ясно понять, что не является гитлеровской марионеткой. По возвращении в Берлин Власов повторил свои наблюдения в меморандуме, написанном им для Гроте и Дерксена. Он заявил, что массы русских утратили веру в немцев, в которых они видят только рабовладельцев и захватчиков. Чуть лучше обстояли дела с «добровольческими» соединениями, которые он проинспектировал. Власов считал, что на них можно было бы положиться в исполнении их обязанностей, если им будет дан свой «русский комитет». Сегодня еще можно завоевать их расположение. Завтра будет поздно.
Речи в Могилеве и Бресте, где Власов выступал перед двумя тысячами советских военнопленных, скрыть было невозможно. Они повлекли за собой конфликт и гласность, новых друзей и новых врагов, когда целыми месяцами царили только пренебрежение и презрение. Как только Власов вернулся в Берлин, он получил новое приглашение. Оно пришло от Георга Линдемана, командующего 18-й армией, которая держала Ленинград в блокаде. Под защитой этого генерала, принявшего его с почестями после пленения, Власову было разрешено снова обратиться к немцам и русским. В Пскове, Гатчине и Риге Власов пользовался полной свободой выступать на митингах (можно сказать, немцы отпустили его на дистанцию длинного поводка. — Ред.), и через Линдемана он был принят еще одним командующим группой армий. Правда, фельдмаршал Георг фон Кюхлер, командовавший группой армий «Север», не был «генералом движения Сопротивления». В свое время он разослал пресловутый приказ Рейхенау от октября 1941 г., приказ о комиссарах, и все иные смертоносные документы, которые ему присылались. И даже Кюхлера убедили, что пропагандистские кампании не будут иметь цены, если Власову не дать настоящей военной власти (в рамках отведенной роли. — Ред.).
Еще более впечатляющим признаком изменившихся обстоятельств стало общее, но неофициальное использование аббревиатуры РОА, обозначающей войска, подчиняющиеся управлению «осттруппен». РОА означало Русская освободительная армия, и это название было лестным для добровольцев, которые, однако, не принадлежали ни к какому виду «русской армии» вообще, поскольку ни один русский не командовал подразделением выше батальона, и даже эти командиры не подчинялись приказам Власова, который не контролировал даже пропагандистскую школу в Дабендорфе. Фактически Власов вернулся из своей второй поездки в Россию все еще пленником, даже несмотря на то, что его квартиру над гаражом на Викторияштрассе сменила вилла в Кибицвеге в фешенебельном квартале Далем (на юго-западе Берлина). Он мог передвигаться, но за ним неотступно следовал преданный, хотя и назойливый сторожевой пес в лице лейтенанта Сергея Фролиха — репатриированного прибалтийского немца. Фролих привязался к Власову не для того, чтобы шпионить за ним, а чтобы служить этому деятелю — но тогда это тем более странно, потому что Фролих состоял в СД и служил в VI отделе РСХА Шелленберга, помогая организации русского диверсионного отряда под названием «Цеппелин». После тщательной проверки Штрик-Штрикфельдом и его разрешения Фролих доказал, что является хорошим приобретением. Новое учреждение в Далеме не имело ни охраны, ни оружия. Оно полностью зависело от милости гестапо или любого государственного учреждения, которое пожелало бы вмешаться. Фролих, однако, воспользовался своими связями по СД в Риге и привез контрабандой с фронта огнестрельное оружие, а с ним и водку, сигареты и тушенку, чтобы «освободитель» (то есть Власов) мог содержать свой «двор».
Некое подобие домашней жизни с выраженным старорусским привкусом вернулось в несчастливую жизнь Власова. Массивная крестьянка Мария Воронова, которая делила с ним тяготы Волховского котла, появилась из женского лагеря для интернированных лиц в Риге, верная своему хозяину, но в то же время слепо преданная Сталину. Власов обычно говорил, что она поддерживала связь с партизанами, которые приказали ей отравить его. В Берлине с его гестапо, народным трибуналом и партийными бонзами эта ситуация отдавала определенной пикантностью. Когда эта живописная личность грохнула дверями в присутствии двух германских офицеров, Власов мрачно заметил: «Извините, господа, — недочеловек». Во многих других случаях корректность и официальность, которые ожидались в немецких военных кругах, здесь, к сожалению, отсутствовали. В длительные периоды депрессии Власов погружался в запой. И кроме того, была еще одна неучтенная немецкая женщина по имени Ильзе, которую Власов называл своей «Екатериной Великой».
Власов едва успел вернуться из России, чтобы обосноваться в своем новом заведении, как и его свобода передвижения и продолжение деятельности отдела «Вермахт-пропаганда IV» оказались под угрозой исчезновения. С этого времени гестапо установило непрерывное наблюдение, и остполитики стали вести абсолютно защищенное существование. Но 17 апреля 1943 г. Гиммлер направил жалобу Борману, которая была передана Гитлеру. Кейтель приказал немедленно провести расследование последней деятельности Власова. Видимо, обращаясь за столом к офицерскому персоналу в Гатчине в начале месяца, Власов произнес следующие слова: «Война закончится. Мы освободимся от большевизма и тогда примем немцев как наших дорогих гостей в своем Ленинграде, которому вернем его исторически справедливое имя».
Фон Ведель был вынужден информировать Кейтеля, что Власов признался в использовании этих слов. Сегодня они не только не содержат никакого злого умысла, но и выглядят излишне льстивыми для немцев. Но Власов не ведал, что Гитлер неоднократно угрожал стереть Ленинград с лица земли и отдать это место финнам. Кейтель отреагировал на рапорт Веделя, отправив циркуляр в Верховное командование, в котором заявил, что речи и поездки Власова не были разрешены и что его следует отправить назад в лагерь для военнопленных. Гитлер, как говорилось в циркуляре, не желает больше слышать имени Власова, кроме как в пропагандистских заявлениях, которые потребуют только использования его имени, а не личности. А если Власов появится на публике, его необходимо немедленно передать в руки гестапо и обезвредить.
Время для этого демарша было выбрано Гиммлером, возможно, сознательно. Курт Цейцлер, который сменил Франца Гальдера на посту начальника Генерального штаба сухопутных войск, поддался уговорам Вагнера — или, может быть, поддался только наполовину — о необходимости политического наступления, если мы хотим, чтобы предстоящее германское наступление на фронте группы армий «Центр» (операция «Цитадель» на Курсом выступе летом 1943 г. проводилась силами группы армий «Центр» на северном фасе выступа и войсками группы армий «Юг» на южном фасе. — Ред.) увенчалось успехом. Веделю было разрешено начать это политическое наступление под кодовым названием Aktion Silberstreif. Текст новой листовки, которую планировалось сбросить за позициями советских войск, был составлен Гроте в канцелярии Веделя и Хайнцем Херре у фон Ронне. В ней обещалось хорошее обращение с теми, кто дезертирует из Красной армии. Если такие дезертиры были не русской, а иной национальности, они могли вступать в национальные легионы. Если они были русскими, то могли стать остарбайтерами или вступить в несуществующую РОА.
Для штаба фон Клюге, которому предстояло провести мощное германское наступление 1943 г. (только на севере Курской дуги, на юге — штаб фон Манштейна. — Ред.), эта листовка представлялась совершенно неуместной. Фон Герсдорф не только потребовал каких-то гарантий возможности русского политического будущего, но и убедил фон Клюге в том, что Власов должен присутствовать на фронте боевых действий. Контора Гелена выдвинула это предложение Цейцлеру, но было слишком поздно, потому что Цейцлер уже получил циркуляр Кейтеля, касающийся Власова. Поэтому он подписал «листовку № 13» только в ее безобидной неизмененной форме, хотя уже были отпечатаны 18 млн копий.
Наступил уже конец апреля, но последнее крупномасштабное немецкое наступление на Восточном фронте, именуемое операцией «Цитадель», было перенесено с 5 мая на 5 июля, и в течение этих двух месяцев все большее число остполитиков имело время оглядеться и подсчитать свои потери. Первым и самым удивительным открытием стало то, что никто не отправился в Кибитцвег, чтобы арестовать Власова. Поэтому на 14 мая было назначено совещание в Мауэрвальде между Шенкендорфом, Тресковом, Геленом, Герсдорфом и фон Альтенштадтом. Было решено, что, поскольку Кейтель недосягаем, они воспользуются медлительностью действий недосягаемой персоны. Если удастся заполучить согласие Клюге, Тресков и Герсдорф отправят Власова в какой-нибудь район ограниченного самоуправления позади линии фронта, наподобие того, что был у Бронислава Каминского. Клюге не только согласился, но и передал предложение Цейцлеру в письменном виде 22 мая. Тем временем Вагнер нанес визит Брайтигаму. Верный своему убеждению, что Розенберг — это человек, который может повлиять на Гитлера, Вагнер использовал согласие Клюге в качестве рычага. Власова отправят на территорию, непосредственно прилегающую к рейхскомиссариату Остланд Розенберга, если Розенбергу не удастся уговорить Гитлера на подписание реальной декларации для советских народов.
Если Розенберг и был озабочен этой угрозой, то много больше его волновала перспектива сделать Гитлеру новые предложения. Он с неохотой согласился, чтобы чиновники Главного политического управления снова встретились с командующими тыловыми районами. Но чиновники, которые присутствовали на совещании в Мауэрвальде 25 мая, фон Менде, Брайтигам и Кнюпфер, были явными антагонистами власовцев. Если верить рассказу Торвальда, от лица военных губернаторов выступал сам Вагнер. Странно, что этот генерал так горячо настаивал на том, что Розенберг — это единственный человек, который может пойти за спиной Кейтеля к Гитлеру. Вагнер работал в Мауэрвальде и должен был встречаться с Гитлером почти каждый день на Lagebesprechung, в то время как министерство Розенберга находилось в сотнях километров и было представлено при дворе Гитлера простым мальчиком-курьером. Кроме того, еще 19 мая Розенберг пережил свое самое величайшее унижение от Гитлера во время знаменитой стычки с Эрихом Кохом.
Розенберг, естественно, доложил весьма поверхностно о результатах этого нежелательного совещания. Он проинформировал Кейтеля и Йодля, что готов явиться к Гитлеру по требованию для провозглашения политики на Востоке, когда это понадобится. Как мы уже видели, Розенберг организовал так, что бо…льшую часть следующего месяца он провел на Украине.
Весь эпизод этого второго подхода к Розенбергу иллюстрирует потрясающую слабость власовских покровителей, которые все еще ограничивались штабом группы армий «Центр» Клюге, управлением фон Ронне и первоначальной группой с Викторияштрассе. Остальная масса остполитиков, которая выступала против официальной партийной политики на оккупированных территориях Советского Союза, была многочисленной, но расколотой на части. Самым слабым аспектом власовской позиции было то, что, хотя Штауффенберг и Гелен практически создали «осттруппен», так называемую РОА, они так и не нашли генерала с созвучными идеями, чтобы управлять ею. В то же время Фрайтаг-Лорингхофен подал заявление об уходе в отставку с поста начальника штаба Гельмиха. Гелен заменил его человеком из своего управления — не кем иным, как майором Хайнцем Херре, которого мы встречали в деле о советских пленных в городе Сталино. Начиная с 22 апреля 1942 г. Херре помогал фон Ронне в управлении специальным центром для допросов в Бойене, и он отвечал за подбор некоторых советских личностей на Викторияштрассе. Херре, как и Фрайтаг-Лорингхофен до него, был славянофилом и был в разладе с менталитетом профессионала-солдата генерала Гельмиха, которого он рассматривал как «могильщика добровольческого движения». И все-таки после демарша Гиммлера против Власова именно Гельмиху пришлось отвечать на поток жалоб против добровольцев.
С этой целью в конце апреля 1943 г. Гельмиха вызвали для отчета в штаб Гитлера, тогда находившегося в Берхтесгадене. Гельмих стал тянуть время, надеясь на совет своего наставника майора Штауффенберга, который в тот момент был в Северной Африке. Но тут пришла новость, что Штауффенберг тяжело ранен после того, как наступил на мину. Его возвращение на работу было проблематично. Поэтому без всякого инструктажа Гельмих отправился получать нагоняй от Йодля, Варлимонта и Гиммлера.
Маленькая группа, состоявшая из Гельмиха, Фрайтаг-Лорингхофена и Михеля, похоже, обнаружила Йодля в удивительно располагающем настроении и готовым использовать свой доступ к Гитлеру, чтобы нейтрализовать некоторые из эффектов гиммлеровской dйtente (разрядки). Но обоснованные жалобы против добровольцев в то время касались, в основном украинской милиции на Волыни и проистекали из политических опасений ненавистного Эриха Коха. Позднее, когда стали поступать сообщения о бегстве солдат «осттруппен» на критическом участке фронта, Йодль передумал и похвастался мудростью идеи высылки добровольцев из России. Первоначальное доброжелательное отношение Йодля к миссии Гельмиха не разделялось его заместителем. Варлимонт хотел расстрелять любого «политического» добровольца, который не будет разоружен, — как будто анархию на Волыни и в Полесье можно было бы преодолеть таким путем. Михель заявляет, что в тот момент он был согласен с предложением успокоить Варлимонта. Если такие воинские части необходимо подвергнуть децимации (древнеримское наказание (казнь) по жребию каждого десятого при коллективных преступлениях (например, бегстве с поля боя) и в случае ненахождения виновного. — Ред.), то было бы лучше, если бы это происходило в бою с врагом. Но эта оригинальная мысль не принадлежала Михелю, она уже была включена в докладную записку Гельмиха от 23 марта — исключительная дань уважения трезвому состоянию его ума: «Чем сильнее мы и чем больше восточные народы истекают кровью, тем меньше будет практический эффект их требований… добровольцы должны сохранить германскую кровь на фронте, а тех, кто не способен воевать, надо заставить вступить в ряды работников… если в исключительных случаях эти помощники потерпят неудачу, этот факт можно будет использовать в нужное время, чтобы урезать преувеличенные требования, которые могут исходить из их рядов. По этой причине неудача даже желательна. Она дает нам право устанавливать пределы их политическим целям».
Несмотря на идеалистическое обожание Михелем своего шефа Гельмиха, читателю стоит только заглянуть в конец последней главы, чтобы увидеть, что это как раз была та позиция, на которую жаловался Хейгендорф и для борьбы с которой Гелен и Штауффенберг создали инспекцию «осттруппен». Поэтому Гельмиха нельзя отделять от кровожадного Варлимонта, как это пытается сделать Михель. Солдат разговаривал с солдатом. Гельмих наверняка почувствовал облегчение, когда Варлимонт закончил разговор, попросив, чтобы всякий прием добровольцев был прекращен до тех пор, пока Гитлер не объявит своего решения. А это будет после стабилизации фронта в России.
Гельмих всеми злоключениями своего визита в Берхтесгаден обязан опрометчивости Власова, и он никогда не любил этого человека. Он посетил своего бывшего противника, победителя при Гжатске (в 1941 г.), в «дни Викторияштрас-се» и, несмотря на много лести, расточаемой Власову, уехал с неприятным впечатлением. На обратном пути из Берхтесгадена в Летцен Гельмих заехал к Штрик-Штрикфельду в Берлин и потребовал немедленно прекратить власовскую пропаганду. Но скромному капитану было нечего бояться генерал-лейтенанта. IV отдел пропаганды вермахта стал подконтролен ОКВ, а не ОКХ, и инспектор «осттруппен» слова в этом вопросе не имел. В знак протеста против обеих организаций Гельмих подал заявление об отставке. Пройдет восемь месяцев, прежде чем она будет принята.
Решение Гитлера, которое Варлимонт обещал Гельмиху, задержалось на шесть или семь недель, до 8 июня, когда вопрос обращения к «освободительной армии» был озвучен Кейтелем на обычном ежедневном Lagebesprechung (совещании, на котором обсуждалась обстановка на фронте. — Пер.), протокол которого уцелел до конца войны и был представлен как доказательство в Нюрнберге. Единственными другими лицами, присутствующими на нем, кроме Цейцлера, были военный адъютант Гитлера полковник Рудольф Шмундт, а также официальный архивариус полковник Шерф со своей стенографисткой. Розенберг, который должен был представить свой доклад, был в то время на Украине. Кейтель стал объяснять, что «листовка № 13» была подготовлена для распространения за линией фронта противника, без каких-либо ссылок на РОА — Русскую освободительную армию. Дезертирам полагалось представлять альтернативу только между гражданскими работами или службой Hiwi (добровольные помощники) на фронте. Тем не менее управлением «осттруппен» были изданы «разъясняющие приказы» о том, что дезертиры из Красной армии позднее могут быть переведены в национальные части. Кроме того, было допущено разбрасывание неофициальных власовских листовок, где открыто упоминалась РОА.
Должно быть, с Кейтелем случился удар, когда вмешался Гитлер: «Это не так трагично». Торвальд и другие писатели-власовцы определенно преувеличили драматизм этого совещания, на котором Гитлер не произнес ни одного сердитого слова в адрес Власова. Все, сказал Гитлер, разрешено для пропаганды, при условии, что оно не будет воплощено на практике. Всерьез воспринимать национальные части — это все равно что утопающему хвататься за соломинку. Точно так же отреагировал обожаемый Гитлером его товарищ по мюнхенскому путчу фельдмаршал Людендорф, которого призвали создать прогерманские польские легионы в 1916 г. Тем самым поляки приобрели полумиллионную армию, которую позже использовали для освобождения Польши. (Для агрессии против Советской России в 1919–1920 гг. И только когда Красная армия, освободив Киев и Минск, ринулась в ненужный поход на Варшаву (согласно директивам Троцкого и Ленина), польской армии пришлось биться на своей территории, а затем поляки отхватили Западную Украину и Западную Белоруссию (освобожденные Красной армией только в сентябре 1939 г.). — Ред.) И вот теперь сегодня пример Людендорфа повторяет фон Клюге. «Я могу сказать Клюге и всем прочим господам только одно. Я не создам никакой русской армии. Это фантом первого порядка. Никто не должен учить нас, что все, что мы должны сделать, — это создать украинское государство, и тогда все будет в порядке, и тогда мы получим миллион солдат. Таким путем мы не получим ни одного человека, а только увековечим исключительное безумие. Мы позволим незаметно украсть у нас наши военные цели, а они не имеют ничего общего с украинским государством».
Ни при каких обстоятельствах добровольческие соединения не должны передаваться третьей стороне — русскому, который говорит им: «Сегодня вы работаете с немцами, но завтра не будете». С такой примитивной логикой Гитлер утверждал, что, если добровольцы будут действовать против русских интересов, они будут бесчестными и бесполезными. А если они будут служить русским интересам, то тогда они будут опасны для немцев.
Гитлер маневрировал в деле Розенберга — Коха, которое он так позорно не сумел урегулировать 19 мая, и Цейцлеру потребовалось некоторое мужество, чтобы вернуться к теме разговора. В стремлении сохранить существующие добровольческие формирования он подготовил справку, где занизил их численность. Он объявил, что среди сорока семи батальонов в распоряжении командующих группами армий и командующего Резервной армией есть только один укомплектованный национальный полк. Из 400 тыс. человек 60 тыс. — просто охрана, а 220 тыс. — все еще Hiwi. С другой стороны, за пределами Советского Союза находится казачья дивизия, проходящая подготовку в Млаве, в Польше, а также первые части Туркестанской дивизии в Ной-хаммере, в Силезии. Цейцлер был против создания каких-либо дополнительных дивизий и собирался предупредить об этом Гельмиха. Здесь вмешался Гитлер, в самой вежливой манере заявив, что он лично в пользу набора большего количества тюркоговорящих воинских формирований, «когда мы вернемся назад на Кавказ».
Тут Рудольфу Шмундту пришлось напомнить Гитлеру о решении, которое его просили сделать. Он напомнил ему, как Георг Линдеман из 18-й армии сохранял железнодорожные пути и сельскохозяйственных рабочих, занятых сбором урожая, под защитой от партизан с помощью 47 тысяч Hiwi. Они служили за «хлеб и уход», но после приезда Власова в зону боевых действий 18-й армии Hiwi ожидают выполнения обещаний Власова, либо они начнут саботировать железные дороги вместо того, чтобы обслуживать их. На это Гитлер монотонно повторил, что решение использовать пропаганду Власова только на советской стороне фронта уже принято. Кейтель увел его от этой темы, и Гитлер принялся осуждать план фон Кюхлера, касающийся зачисления балтийских народов в германские соединения. На это Цейцлер возразил, что смесь немцев и иностранцев уже дала хорошие результаты в Туркестанской дивизии Нидермайера. Поэтому замечание Шмундта о Hiwi было обойдено, и в течение двух месяцев Шмундт был полностью реабилитирован, когда русская охрана из добровольцев сдавала партизанам железнодорожные станции на фронте группы армий «Центр».
Наконец, докладывая, что Власову запрещено проводить какую-либо пропагандистскую деятельность на германской стороне фронта, Кейтель запросил, можно ли еще использовать название РОА в пропаганде, нацеленной на противника. «Да, — ответил Гитлер, — здесь можете делать что хотите. И если пропаганда приводит новых дезертиров, их можно отправить на угольные шахты, где 50 тыс. или даже 30 тыс. новобранцев могут творить чудеса». С сожалением Гитлер добавил: «Но тогда с ними действительно придется обращаться корректно». По тактическим соображениям Цейцлер шумно приветствовал это зловещее предложение, заявив, что в любом случае он мало что может сделать с дезертирами, кроме как заполнить некоторые бреши в рядах Hiwi. По крайней мере, Цейцлер теперь знал, что существующие соединения уже не будут распущены, потому что Кейтель напомнил ему, что надо представить Гитлеру новые положения об «осттруппен», над которыми он сейчас работает. Крайне утомившись от беседы на эту тему, Гитлер сделал вид, что не заметил эту часть его высказываний. Он пробормотал, что, возможно, соберет своих высших командующих и расскажет им то, что только что говорил. Ламмерс может что-нибудь извлечь для проекта из данного протокола совещания.
Удар был нанесен, и Гитлер принял решение против остполитиков, но какое решение! Усталый, нерешительный и рассеянный Гитлер оставил после себя жалкую запись, чего диктатору делать не следовало. У Цейцлера, однако, имелись все основания быть довольным результатами этого совещания. Теперь у него были развязаны руки, и он мог обнародовать стандартный кодекс, по которому добровольцы становились почти немецкими солдатами. Над ним поработал Фрайтаг-Лорингхофен, а потом Хайнц Херре. Теперь Штауффенберг, лежавший в госпитале, весь в бинтах, требовал его завершения. Для Херре положения «5000» и «8000» были просто конфетками, леденцами, чтобы дитя не плакало, пока идет разговор о его будущем. Цейцлер, как более профессиональный солдат, подмечал в них, к своему удовольствию, порядок и согласованность. Теперь два человека с одинаковыми заслугами могли, по крайней мере, получить одну и ту же награду. Различия в отпусках и в солдатских пособиях женам в военное время станут достоянием прошлого. Браки русских добровольцев и русских гражданских рабочих перестанут доставлять кошмарные осложнения для штабистов.
А что же Власов, которому было запрещено выступать или публиковаться на германской стороне фронта? В тоталитарном режиме были такие прорехи, что в то лето он путешествовал в Вену и побывал на Рейне, содержал еще больший «двор» и отправлял своих ведущих пропагандистов в Париж, в то время как в Дабендорфе власовцы Зыков и Трухин сотворили странное варево из нацистского материала, которым их снабдили. То, что Власов находится в опале, знали все после 8 июня, и даже пресса западных союзников сообщила, что его вот-вот заменят казаком Красновым. Но на практике партийная канцелярия Мартина Бормана позабыла о Власове, настолько слабым было решение Гитлера от 8 июня, не имевшее каких-либо крепких выражений, которые этот похожий на муравья человек мог превратить в партийную директиву.
Поскольку Борман и другие партийные лидеры — и Геббельс в особенности — хранили молчание, некоторые граждане занялись своей собственной пропагандой за Русскую освободительную армию. 10 марта 1943 г. Геббельс вернулся из поездки к Гитлеру в Винницу, обиженный отклонением его предложения по поводу «Декларации для Востока». Он увлеченно слушал марионеточного норвежского премьера Видкуна Квислинга, знавшего Россию периода ранней революции, когда он побывал там в качестве работника нансеновской организации «Помощь Нансена», занимавшейся спасением голодающих Поволжья. Кроме того, Геббельс прочел рапорт Власова о его поездке в Россию, и «тот задел мои душевные струны». Но если Геббельс и стал с этих пор «человеком Власова», то это держалось в секрете, в то же время были журналисты, которые, чувствуя это, стали готовить германское общество к переменам.
Одним из визитеров Геббельса — почти наверняка между 20 марта и 9 апреля, где в его дневнике был пропуск, — оказался Хайнц Гельмих. Среди обсуждавшихся вопросов один был связан с большой иллюстрированной брошюрой, которую Гиммлер распространял бесплатно из своего «Центра обучения СС» — Der Untermensch. Гельмих обрисовал ее разрушительный эффект на восточных рабочих и добровольцев. Геббельс предположил, что его министерство может, не оскорбляя Гиммлера, скупить оставшиеся экземпляры и распространить их для чтения в Западной Европе, где нет русских. Вездесущность этой вещи, которая все еще воплощала в себе первоначальный план «Барбаросса», в Германии 1943 г. довольно много значила.
На моем столе лежит потрепанный экземпляр этой брошюры, «освобожденный» из разрушенного немецкого города в 1945 г. Размером 35,5 на 25,4 см, он, видимо, не менее эффективен после семнадцати лет как средство пропаганды, чем эта брошюра и должна была быть в 1942 г. Полное благополучие, чистые арийские типы в новых накрахмаленных крестьянских нарядах — все это сталкивается лицом к лицу с голодом, нищетой, зверством и массовыми убийствами, причем первое преподнесено в идеальной четкости, а второе буквально и метафорически передержано. На первой странице — отрывок о «недочеловеках» из единственного литературного достижения Гиммлера, опубликованного в 1935 г. В середине на левой стороне — нелепая фотография «Генезиса» Эпштейна, в то же время Черчилль и Рузвельт представлены как еврейские типы.
Расклеенная на стенах по всей Германии брошюра Der Untermensch с самого начала имела своих противников. В марте 1943 г. издатели глянцевого партийного журнала Das Reich выпустили сопутствующий материал — специальный номер, полный фотографий симпатичных советских персонажей, под заголовком «Они приносят нам новых союзников». Под давлением Розенберга этот выпуск был изъят из обращения и опубликован без оскорбительной статьи, но до раннего утра копии не добрались до провинций. В июне Гюнтер Кауфман, издатель ежеквартального журнала гитлеровской молодежной организации Wille und Macht, сделал более мелкий, хотя и более смелый жест, выпустив специальный номер, который включал «смоленский манифест» Власова, хотя он был разрешен для использования в пропагандистских целях только против врага, а внутри Германии запрещен. Отозвать выпуск было невозможно, но Розенберг убедил Гиммлера, как главу полиции, запретить дальнейшее печатание. Кауфман ускользнул от внимания гестапо через оказавшийся кстати приказ о призыве на военную службу, который был ему устроен его другом Карлом Михелем.
Возможно, самым примечательным признаком смены тенденции стала передовая статья в Wille und Macht, написанная человеком СС и особым протеже Гиммлера. Эрих Двингер (1898–1981) воевал в контрреволюционной армии адмирала Колчака в 1919 г. и на стороне генерала Франко в испанской гражданской войне. Гиммлер намечал сделать этого фашистского романтика первым военным репортером СС в Москве. После службы у полицейского генерала фон дем Бах-Зелевски Двингер был уволен в запас как неблагонадежный. Но ему было дозволено жить на своей ферме в Алгау, продолжать писать книги и принимать Власова. Даже его деятельность в журнале Wille und Macht стоила ему всего лишь приказа Готтлоба Бергера держаться подальше от Берлина.
Заметно серьезней был меморандум профессора Теодора Оберлендера, называемого Лоуренсом Кавказа[9]. Это была уже третья докладная записка, сошедшая с кончика его пера, написанная в крымской деревне, в которую Оберлендер привел свой смешанный батальон «Бергман», отступая с Кавказа. Под названием «Двадцать предложений для нынешней ситуации» она была разослана в 50 экземплярах. Они предназначались для каждой группы армий и командующего армией, а также для Кейтеля, Йодля, Цейцлера, Гиммлера и Риббентропа. В этот момент (22 июня 1943 г.) профессор утверждал, что еще не поздно нейтрализовать призыв Сталина к созданию патриотического фронта, а по этому призыву каждый становился партизаном. Германия не только могла бы приобрести армию в 800 тыс. человек, но и даже увеличить ее. Если изменить нынешнюю политику на Востоке, все еще останется последний шанс убедить все народы Европы вступить в борьбу с большевизмом.
Разразилась буря, причем созданная более перечнем адресов Оберлендера для рассылки, чем безрассудным, нереалистичным содержанием его меморандума. Цейцлер приказал Хайнцу Херре, как новому начальнику штаба Гельмиха, уничтожить все экземпляры, которые попадутся ему под руку. Он рассматривал это как попытку подорвать расплывчатое решение, которое он получил от Гитлера 8-го числа этого месяца. Кейтель издал приказ, которым Оберлендер освобождался от командования батальоном «Бергман», а Гиммлер написал Гельмиху, что Оберлендера надо отправить в концентрационный лагерь. Но это, как понимал Гиммлер, было за пределами его компетенции. Оберлендера нельзя было ни отдать под трибунал, ни разжаловать. Вермахт защитил его, и оставшуюся часть войны он провел в пассивном резерве как гражданское лицо. Сегодня (в конце 1950-х гг. — Ред.) Оберлендер является министром по делам беженцев в боннском правительстве.
Гитлер намечал на 8 июня повторить свои взгляды на пропаганду и сотрудничество некоторым из своих высших командующих. Возможно, Кейтель использовал меморандум Оберлендера как напоминание, ибо Гитлер свое слово сдержал. Сохранившийся фрагмент длинного монолога, который он произнес 1 июля 1943 г., похоже, обладал еще меньшей силой, чем предыдущее заявление. Сейчас Гитлер использовал новый аргумент. Если сказать солдатам, что они воюют не ради завоеваний, а для того, чтобы освободить Россию, зачем им тогда вообще воевать? Как рядовой солдат Первой мировой войны, Гитлер считал, как и считали его товарищи, что поля сражений во Фландрии никогда не будут возвращены Бельгии. Такова была простая психология солдата. Конечно, легко сказать: «Мы создадим совершенно независимую Украину». Он мог сказать это, а мог и не сказать. Но как объяснить воюющему человеку, что все это — чисто тактический ход? Это же просто невозможно.