И тут же внутренний голос закричал: «Ты с ума сошел! Тебе ни в коем случае нельзя таскать тяжести! Ты можешь поднять чемодан – и оно рванет в ту же секунду! Если только шмотки, то килограммов пятнадцать, а если там книги и рукописи, обувь и всякие бабские флаконы, то все тридцать наберется. Нельзя». Что же делать? Лена так уверенно заявила, что он поможет… Сказать, что сердце колет? Или на давление сослаться? Это будет выглядеть, как будто он пытается давить на жалость и вынудить переменить решение. Мерзкое манипуляторство. Нехорошо. Не по-мужски. Ну, авось пронесет.
Он в два приема донес вещи до грузового лифта, потом помог невысокому, но мускулистому пареньку по имени Артем погрузить их в пикап. Лена крепко, но коротко обняла мужа, шепнула ему на ухо: «Спасибо тебе за все», уселась в машину и хлопнула дверцей.
Моросил не то колючий осенний дождь, не то мелкий раннезимний снег. Валерий Олегович постоял на тротуаре, бессмысленно таращась на проезжающие мимо автомобили, потом резко повернулся и пошел домой.
На кухонном столе стояла тарелка с остывшим ужином. Шарков понимал, что нужно либо поставить еду в холодильник, либо выбросить, но не мог заставить себя прикоснуться к ней. «Когда я слышал от кого-то о разводе, мне всегда представлялась такая длинная мучительная история, которую в любой момент можно развернуть в обратную сторону, – подумал он, старательно отводя взгляд от мяса с овощами. – А на самом деле все оказалось так просто, так быстро и так необратимо… Лена сказала, что родители часто переоценивают свою значимость для детей. Наверное, то же самое можно сказать и про супругов. Мы часто переоцениваем свою значимость. И страшно удивляемся, когда выясняется, что значимость эта не так уж велика и от нас вполне можно отказаться…»
Ему пока еще не было больно. Было немного странно и неуютно. Но как человек, переживший не один шок в своей жизни, генерал Шарков знал, что больно станет уже завтра.
Второй монолог
Мама умерла, когда мне было пятнадцать. Я не мог понять, почему папа так сильно горюет. Ведь после того, как маму увезли в больницу, ему явно стало лучше, веселее, спокойнее… А обо мне и говорить нечего, мне казалось, что я жить начал только с того дня, когда не стало рядом источника постоянной опасности. На похоронах я изо всех сил старался, чтобы никто не заметил моего равнодушия. Я понимал, что должен быть «убит горем», иначе папины друзья и все наши родственники меня просто не поймут. Я не чувствовал себя виноватым из-за того, что ничего, кроме облегчения, не испытываю, но точно знал, что мое не-горевание вызовет у всех осуждение и неудовольствие.
Отец заменил мне весь мир, даже потерю школьных друзей я перенес легко, почти не обратив внимания. Я жадно впитывал каждое произнесенное им слово, подолгу обдумывал, пытаясь уловить, правильно ли я понял сказанное, и старался сделать из услышанного именно те выводы, которые, как мне казалось, ждал от меня папа.
Учился я средне, но не потому, что был тупым, а потому, что не интересно. До «двоек» не скатывался, но и в отличники не выбивался. Однажды, посмотрев по телевизору какой-то сериал с кучей трупов и морями крови, отец задумчиво произнес:
– Ну, то, что это показывают – понятно, показывают потому, что люди хотят это смотреть. А вот почему они хотят?
Я ничего не ответил, потому что ответа не знал. Но слова его, как обычно, воспринял как руководство к действию и немедленно полез в Интернет искать информацию. Примерно через час я отчитался, изложив папе все, что сумел найти и прочитать о причинах, по которым сцены насилия и жестокости так привлекательны для многих людей. Оказывается, по этому вопросу давно уже ведутся целые дискуссии, а я и не знал… В моем докладе то и дело мелькало слово «катарсис», поскольку в прочитанных материалах оно встречалось очень часто.
– Эх, сынок, если бы все было так однозначно! – вздохнул отец. – Посмотрел кровавый боевик, испытал катарсис – и все, напряжение ушло, и человек долгое время после этого даже муху не прибьет. Но оно ведь не так… Видишь, оппоненты этой теории считают, что чем больше видишь насилия и крови, тем больше привыкаешь к ним, считаешь чем-то совершенно обыкновенным, нормальным. А если это нормально, значит, допустимо.
И тут я почему-то вспомнил о той музыке, которую отец слушал, когда приходил в себя после маминых скандалов.
– Пап, а если бы кому-нибудь все-таки удалось написать специальную музыку для тех, кто злой и агрессивный? Представляешь, как было бы классно: отовсюду льется эта музыка, и никто никого не обижает, никто никого не убивает, даже в морду не бьет… Даже голос никто не повышает… Не кричит, не скандалит… Ты говорил, что музыку для больных придумать очень трудно, а для здоровых – проще. Злые и агрессивные насильники – они же не больные, они здоровые, значит, теоретически такую музыку придумать вполне реально.
– Мы все в той или иной степени больные, – грустно усмехнулся отец. – Но, возможно, ты и прав, сынок.
Над этими словами я думал очень долго. Что было главным в сказанном отцом? Первая часть фразы или вторая? Я никогда не просил папу объяснить точный смысл сказанного: боялся выглядеть в его глазах малолетним недоумком, с которым нельзя разговаривать как с ровней.
После длительных размышлений я пришел к выводу, что главными словами являются именно последние. Возможно, что я прав. Нет ничего невероятного в том, что кто-то напишет ту музыку, которая сделает мир прекрасным и гармоничным, лишенным злобы и ярости, насилия и смерти. Ведь если можно при помощи музыки снять нервное напряжение и вернуть человеку спокойное расположение духа, то наверняка можно достичь и более значимого результата. Нужно только очень постараться.
Сначала я пошел по самому простому пути, по которому пошел бы любой дурак: начал искать в Интернете сайты тех, кто пишет музыку и считает себя крутым композитором, и посылать им письма с объяснениями, почему нужно непременно сочинить… Ну, и так далее. Идиотом я был. Думал: стоит только правильно сформулировать задачу – и тут же все кинутся ее выполнять. Как же, разбежались. На мои призывы откликнулся только один человек из Новой Зеландии, русскоязычный эмигрант из Киргизии, который потрудился ответить на мое послание. В его ответе содержались рекомендации обратиться за специализированной медицинской помощью и не отрывать время у людей, которые заняты делом, а не пустым прожектерством.
Письмо меня ошарашило. Меня приняли за сумасшедшего! Меня! Нормальнейшего из всех нормальных! От моего замысла отмахнулись, как от навозной мухи! Может быть, это случайность, и остальные ответы от композиторов будут совсем другими… Нужно только подождать. Как меня учил папа: перетерпеть, переждать, пережить.
И я терпел. Искал новые имена, посылал им сообщения, ежедневно проверял форумы и сайты в надежде увидеть ответ, но в течение полугода не удостоился больше ни одной, даже самой короткой, реплики. Мне не отвечали. Меня игнорировали. Меня не хотели услышать. Меня даже не хотели заметить.
И вдруг… Мне пришел Знак. Во время изучения одного из музыкальных форумов сбоку на экране выскочила реклама. Вернее, рекламных постов было два. На одном – что-то про «очки за один час» и изображение огромного, очень красивого глаза, явно женского, с длинными ресницами. На втором – интернет-самоучитель игры на фортепиано.
Оба рекламных поста слились в моем мозгу воедино. Это было Послание, и я его прочел: «Я, Прекрасное Око, смотрю на тебя с высоты мироздания и вижу, что твой замысел под силу осуществить только тебе самому. Не проси помощи у слабых и безразличных, сделай сам, я в тебя верю, ты справишься».
В ту же секунду я все понял. Я – Избранный. Я должен научиться нотной грамоте и написать великую музыку, которая преобразит наш несовершенный, ущербный и грязный мир. Прекрасное Око ждет от меня великого результата, ибо видит всё и всех и понимает, что никто, кроме меня, с этой задачей не справится.
Это был волшебный миг. Водораздел всей моей жизни. Точка невозврата, в которой я внезапно осознал свое истинное предназначение, после чего все, что интересовало меня прежде, волновало, радовало или печалило, просто перестало существовать.
Более того: впервые за последние годы я понял, что отныне вынужден скрывать от отца часть себя. Занятия музыкой, само собой, скрыть не удастся, да и не нужно. Ну что ж, придет время – скажу, если возникнет необходимость. А вот про мои взаимоотношения с Прекрасным Оком знать не должен никто. Ибо я Избранный. А любое Избрание – это великая тайна, которой нельзя делиться ни с кем. Тайну следует бережно хранить и тщательно оберегать от посторонних.
Даже от таких близких людей, как мой отец, которого я обожаю. Про Избрание и Прекрасное Око он знать не должен.
Дзюба
В Тавридине Дзюба должен был явиться к полковнику Коневу. Константин Георгиевич Большаков сказал, что Конев, занимающий высокую должность в областном управлении внутренних дел, обо всем предупрежден и «прикроет».
– Материалы по Евтягину привез? – суровым голосом спросил полковник, едва Роман переступил порог его кабинета.
– Так точно, – бодро отрапортовал Дзюба и полез в сумку за папкой.
Конев взял папку и взглянул на капитана с одобрением. Лицо его смягчилось, и он едва заметно кивнул. Однако следующие слова прозвучали опять недовольно и даже брюзгливо:
– Давай предписание.
Дзюба молча протянул ему документы на командировку. Полковник сделал вид, что изучает их, потом незаметным движением взял со стола листок бумаги и приложил к документам, которые вернул Роману. Одного быстрого взгляда было достаточно, чтобы прочитать:
«Нужно переложить шифер. Встреча с мастером через два часа, Бассейная, 15».
Значит, Роман поступил правильно, когда в ответ на строгий официальный тон заговорил коротко и по-уставному. Перекладка шифера могла означать только одно: полковник Конев уверен, что крыша в управлении сильно протекает, иными словами – идет постоянная утечка информации, в том числе и из его служебного кабинета. Поэтому разговаривать лучше в месте более безопасном.