лимых ракурсах, и точно так же тщательно и многосторонне изучалась их личность. Но, к сожалению, психолог Вера Максимова пришла к заключению, что ни Зарубин, ни Каменская к работе в программе не рекомендуются, несмотря на высочайший профессионализм: Зарубин – выраженный экстраверт, а Каменская, хоть и глубокий интроверт, но слишком дорожит отношениями с мужем. И то и другое является препятствием к ведению двойной жизни, если стоит задача сохранения целостности личности. «Никогда, ни при каких условиях нельзя посягать на целостность личности, – неоднократно повторял своим последователям и ученикам профессор Ионов. – Ни одна социальная задача не стоит разрушенной психики даже одного человека». Об этом правиле все помнили и старались по мере возможности его соблюдать.
Жаль, что Вера не разрешает привлекать Каменскую. Очень бы она сейчас пригодилась: умная, хваткая, опытная, достаточно молодая, чтобы эффективно работать, и достаточно немолодая, чтобы уметь правильно выстроить общение с людьми любого возраста. Костя сказал, что капитан Дзюба, которого он отправил искать Пескова, сам признался: где-то напортачил, собирая сведения об Игоре. А у кого он эти сведения собирал? Кто был источником информации? Пожилая соседка, престарелая тетка Пескова, склочная двоюродная сестра, бывшая жена, находящаяся в больнице с каким-то серьезным заболеванием. Разве с таким контингентом справится пацан, которому еще тридцати нет? Да никогда в жизни. А Настя справилась бы.
– От меня жена ушла, – неожиданно вырвалось у Шаркова. – Знаешь, вспомнил Настю и вдруг понял, почему Лена меня бросила.
Сказал – и замолчал. Большаков терпеливо ждал продолжения, не перебивая Валерия Олеговича ни удивленным возгласом, ни сочувственным вздохом.
– Ионов был прав. Наша программа и наша личная жизнь угрожают друг другу. Они несовместимы. Или одно, или другое.
– Существует и третий вариант, – негромко заметил Константин Георгиевич. – И примеры у нас с вами есть.
– Это счастливое исключение, когда в программе задействованы оба супруга или близкие друзья. Таких мало. А в основном…
Шарков глубоко вздохнул, отломил кусочек хлеба от буханки и принялся медленно жевать.
– В основном мы все – одиночки с разрушенной или не состоявшейся личной жизнью. Или везунчики, которым обстоятельства позволяют спокойно работать и никому не врать, – жестко проговорил он. – Вот Орлову повезло, его дочь вышла замуж за американца, переехала в США, у них четверо приемных детей, и жена Бориса живет там с ними по шесть месяцев в году, дочке помогает. У Бориса и руки развязаны, и с женой прекрасные отношения.
«Но такая ситуация – эксклюзив, – мысленно продолжал Валерий Олегович, словно споря сам с собой и не желая повторять вслух то, что и без того прекрасно известно его собеседнику. – Да и не дай бог кому-то такую беду: у дочки Орлова редкое заболевание, орфанное, и ей пожизненно нужно принимать очень дорогой препарат. Она лечилась в США, там и с мужем познакомилась, у него тоже это заболевание. Лечить научились, заболевание теперь не смертельное, но детей иметь нельзя. Вот и взяли приемных. Нет, глупость я сказал, не повезло Борису. Это программе повезло с ним и нам всем. А Борис такое пережил, когда лекарства от этой болезни не было и дочка могла умереть! Какое уж тут везенье…»
– А я со своей женой дружить так и не научился, – безжалостно продолжил он уже вслух. – Сына вырастили, совместный быт устроили. А дружбы не было. И быть не могло. Была бы Елена терпеливой овцой – тянула бы до гробовой доски. А она хочет жить, а не тянуть. Все правильно, Костя. Ионов был прав. И теперь я задумался: стоит ли наша программа хотя бы одной человеческой жизни? Не разрушенной психики, о которой говорил Евгений Леонардович, и даже не разрушенного многолетнего брака, а всей жизни?
Шарков нервно налил еще водки, немного, на два пальца, быстро выпил, закусывать не стал.
– Ты ничего не говори, Костя, я знаю, что ты ответишь. Мне не нужен оппонент в дискуссии. Я сам с собой подискутирую. Я здравый человек и понимаю, что могу не выдержать. Страх внезапной смерти переносить не умею, меня этому не учили. До сегодняшнего дня сил хватало, сегодня я засомневался, что справлюсь. Если не справлюсь – придется идти сдаваться хирургам. Но даже если и справлюсь, могу в любой момент помереть. И я хочу понимать цену вопроса. Я хочу твердо знать, что, если я не выйду из игры и дотяну до конца, игра закончится победой. Потому что если победа не гарантирована, то цена вопроса становится совсем другой. Ты меня понимаешь?
– Иными словами, вы хотите знать, уверен ли я, что Дзюба справится?
– Именно. Потому что если ты не уверен, то я начну сомневаться, стоит ли игра свеч.
Большаков встал из-за стола, не спеша прошелся по просторной кухне, остановился, прислонившись к дверному косяку.
– Если вы хотите честный ответ, то вот вам этот честный ответ: нет, я не уверен. Роман молод и недостаточно опытен. Он, бесспорно, умен, очень настойчив, у него нестандартное мышление и высокая познавательная активность. И он единственный из действующих офицеров, кого я смог отправить в Тавридин и в Серебров. Пенсионер в этом деле может быть использован только как второе лицо, помощник, но первым лицом должен быть именно действующий сотрудник. Других сотрудников, которых можно было бы отмазать от службы и отправить на поиски Пескова, у нас с вами нет, и вы это понимаете.
– И свободных денег у нас сейчас тоже нет, – угрюмо произнес генерал. – Я прав?
– Вам виднее, но, насколько мне известно, вы правы.
Да, деньги – это проблема. Послать опытного бывшего опера или следователя на помощь капитану Дзюбе можно в любой момент, да не одного, а целую команду, но ведь нужно покупать билеты, оплачивать их проживание в гостиницах или на съемных квартирах, обеспечить людей командировочными на питание и расходы. А расходы в этом деле всегда велики: одно дело, когда у тебя в руках служебное удостоверение, и совсем другое – когда ты никто, человек с улицы. Кто будет с тобой разговаривать? Кто «за просто так» захочет давать тебе информацию? Тут уж как минимум шоколадка, коробка конфет или бутылка, а максимум – конверт, да не тоненький. Соратник, отвечающий за ведение бухгалтерии программы, не далее как вчера констатировал: до тех пор, пока не поступит транш, обещанный новым инвестором, придется ужаться в расходах, в противном случае пострадают работающие на программу пенсионеры. После обязательных ежемесячных выплат тем, кому нельзя не заплатить, в домашнем сейфе у бухгалтера не останется почти ничего.
– Валерий Олегович, я понимаю, что вы хотите со мной договориться, – ровным голосом заговорил Большаков. – Но мы не договоримся. У нас с вами разные цели. Вы хотите во что бы то ни стало сохранить программу. Я хочу во что бы то ни стало сохранить вас. Вы ищете аргументы в пользу того, чтобы повременить с операцией. Я вам этих аргументов не дам. И не помогу их найти. У нас нет денег, и мы не можем создать сильную команду. Дзюба один. Он недостаточно опытен и недостаточно силен. В Тавридине ему помогал Конев, в Сереброве и в Шолохове его худо-бедно поддержит Аркадий, но в Елогорске и Дворцовске у нас никого нет. Вам придется оценивать ситуацию с открытыми глазами.
– То есть ты считаешь, что шансов нет?
– Они есть, но они очень и очень малы. Близки к нулю. В то время как ваши риски потерять жизнь раньше времени чрезвычайно высоки. Я не могу принимать решение за вас, но не стану скрывать: я не буду помогать вам принимать то решение, которое мне не нравится. Вы знаете, как я предан и вам лично, и нашей программе, и памяти Евгения Леонардовича, но все-таки вы и ваша жизнь для меня значат больше, чем программа. Уж простите, но в этом вопросе мы не договоримся. Я буду честно исполнять все ваши указания и делать все возможное для достижения наилучшего результата, но врать вам и делать вид, что я с вами согласен и полностью поддерживаю, я не стану.
Шарков разлил остатки водки, задумчиво посмотрел на опустевшую стеклотару. Сколько выпил Большаков? Немного. Генерал практически в одиночку «уговорил» бутылку. А ощущений почти никаких, разве что самую малость полегчало. Не берет его спиртное, никакого проку от градусов, только деньги на ветер.
– Вот и ты меня бросил, Костя, – усмехнулся он. – Сначала сбежал Игорь Песков, потом от меня ушла жена, теперь ты оставляешь меня без поддержки. Правду говорят: каждый умирает в одиночку. Но спасибо тебе за прямоту.
– Вы меня не слышите, – голос Константина Георгиевича оставался таким же ровным, но в нем явственно зазвучали железные ноты. – Я никогда не оставлю вас без поддержки, я всегда буду рядом, в любой момент, когда буду вам нужен. Но мы с вами по-разному понимаем слово «поддержка». Вы уже давно находитесь в позиции руководителя высокого ранга, и для вас поддержка – это в первую очередь согласие министра и одобрение со стороны подчиненных. Для меня поддержка – это именно поддержка, больше ничего. Если вы оступитесь и провалитесь в яму, министр заменит вас другим сотрудником, ваши подчиненные будут аплодировать и кричать, что вы молодец и все сделали правильно. А я могу просто идти рядом и смотреть, нет ли на вашем пути ямы. Упадете – протяну вам руку и вытащу, и если вы при падении сломаете ногу, я помогу вам добраться до больницы. Но при этом я не буду рассказывать вам, какой вы молодец и как правильно сделали, что оступились и упали. Вот в чем разница.
Валерий Олегович тяжело поднялся, сложил в мойку тарелки, приборы и стаканы, остатки продуктов запихнул в холодильник, пустую бутылку оставил на столе. Потом придет Роза и все помоет, уберет, ненужное выбросит.
– Кремень ты, Костя, – сказал он, слабо улыбнувшись. – Ничем тебя не проймешь. Значит, не договоримся? Точно? Уверен?
– Уверен, – кивнул полковник.
– А если я предложу компромисс?
– Для переговоров я всегда открыт.
– Три дня, Костя. Дай мне три дня. И своему капитану Дзюбе дай три дня. Если через три дня дело не сдвинется и шансы по-прежнему будут близки к нулю, я сдамся. Но в течение этих трех дней ты должен действительно поддерживать меня. От тебя требуется только одно: не спорить со мной и не говорить, что я не прав. Я всегда ценил и продолжаю ценить твою честность, но сейчас прошу: на три дня засунь ее себе в задницу и не вытаскивай.