— Давай все-таки завтра об этом, ладно?
Азаров легко согласился и убежал.
— А зачем этот Цицерон на самом деле приходил? — задумчиво спросил Грязнов.
— Не понравился?
— Не знаю. Слишком шустрый и слишком молодой.
— Перестань, нормальный парень. Да ты сам небось такой же был.
— Потому и не понравился. А коньяку сколько выжрал, ты видел?! И спасибо не сказал.
— Может, ему генеральный поручил ненавязчиво провести со мной воспитательную работу. — Турецкий сквозь опустевшую бутылку посмотрел на товарищей и был вынужден констатировать, что пришла, видимо, очередь неизменных двух третей «Юбилейного».
Телефонный звонок остановил его на полдороге к сейфу.
— Турецкий! — недовольно рявкнул он в трубку и тут же осекся, сообразив, что на том конце провода не кто иной, как… Старухина.
— Александр Борисович, вы, помнится, выражали желание продолжить нашу беседу о наркомании в другое время и в другом месте?
— Вы… — он сорвался на фальцет, поперхнулся от волнения, откашлялся. — Выражал.
— Есть повод. Подъезжайте к моему офису через час, хорошо?
— Буду. — Турецкий осторожно положил трубку. — Все, мужики, вы тут, если есть желание, продолжайте, а у меня что-то вроде… рандеву.
— Старухина? — изумился Грязнов.
— Она.
13
Турецкий помчался домой.
Еще раз побрился. Выбрал самый красивый галстук, потом передумал, надел самый солидный и поехал к зданию НБН. В двух кварталах от него остановился, время еще было, и сунул десятку пацанам, чтобы вымыли машину. За те несколько дней, что он на ней ездил, «Волга» покрылась слоем пыли толщиной в палец.
Тенистого места на стоянке не нашлось. Он проехал мимо в надежде припарковаться где-нибудь поблизости, возможно на другой стороне, лишь бы видеть вход, но и там не нашел ничего подходящего. Проклиная все на свете, Турецкий оставил-таки машину на самом солнцепеке, а сам спрятался на лавке в тени. Пока он маневрировал около здания НБН, время встречи, указанное Старухиной, прошло. Прошло еще пятнадцать минут. Турецкий посмотрел на свою черную «Волгу» и кожей почувствовал, как она накалилась. Его начали одолевать сомнения. Может, они разминулись? Но как? А вдруг… Заткнись и не каркай, приказал Турецкий своему внутреннему голосу, который оживал при мыслях о Старухиной и начинал вещать непозволительно громко, к тому же нес полнейшую чепуху.
Чтобы окончательно добить неуступчивый внутренний голос и восстановить душевное равновесие, он позвонил ей из автомата. Никто ему не ответил. Значит, через минуту появится, решил Турецкий. И прождал еще двадцать. Потом опять позвонил, и опять ему никто не ответил. Ну это уже полный маразм! Турецкий выругался про себя и раздраженно плюхнулся на скамейку, к которой уже начало подбираться солнце.
Голова его слегка гудела, то ли от коньяка и последующего пребывания на жаре, то ли от уличного шума. И тут прямо у него за спиной настойчиво просигналили. Турецкий снова выругался про себя и недовольно оглянулся. Это была она на семьсот сороковом «вольво».
Старухина опустила стекло и перебралась с водительского места на сиденье пассажира, поближе к тротуару:
— Прошу прощения, Александр Борисович! Никак не могла завести. Пришлось консилиум собирать. Вы на коне?
Турецкий секунду поколебался. С одной стороны, ехать вдвоем — тактически правильнее. Даму можно напоить, а самому сесть за руль. Но прикинуться безлошадным… Нет, не серьезно, детский сад какой-то. Он кивнул в сторону своей черной «Волги», над которой воздух дрожал, как над раскаленной сковородкой.
— Тогда следуйте за мной, — сказала Старухина.
— Хорошо. А куда, если не секрет?
— На Соколиную Гору.
Турецкий поехал за ней. Он настолько исполнился предвкушением многообещающего вечера, что не замечал обжигающего, достойного Сахары воздуха и не вытирал скатывающиеся со лба капельки пота, даже галстук не ослабил.
Что ж она, интересно, так долго созревала, думал Турецкий. Или работой перегружена? Или наводила насчет меня справки? У кого, спрашивается, у Славки, что ли?
Когда они подъехали к чугунным воротам наркологической клиники, Турецкий сообразил, что, кажется, Старухина собирается претворить в жизнь разработанный им план: насмотреться на живых наркоманов, расстроиться как следует, а потом уговорить Турецкого ее утешить.
Но на наркоманов смотреть они не пошли, хотя те мирно гуляли и нюхали пыльные цветочки тут же во дворе под пристальным наблюдением двух амбалов в белых халатах. Старухина, которую тут явно знали в лицо, проводила Турецкого в директорский кабинет.
— Знакомьтесь, Виктор Эммануилович Дименштейн, прекрасный знаток наркоманов, особенно древних, обладатель самых нетрадиционных взглядов и большой любитель поговорить.
— Ты еще забыла, что я доктор наук, академик, секс-гигант и твой бывший муж. — Дименштейн звонко чмокнул Старухину в щечку и протянул руку Турецкому: — С кем имею честь?
— Турецкий, Генпрокуратура, — несколько обескураженно представился Турецкий, — интересуюсь наркоманами. — Чуть не добавил «и вашей бывшей женой».
— Виктор Эммануилович сейчас угостит нас кофе и расскажет о своей теории свободного выбора, правда, дорогой, поделишься?
— Конечно, дорогая. — Он распорядился насчет кофе и усадил дорогих гостей на веселенький диванчик перед низким столиком. — Каждый человек волен делать свободный выбор: принимать ему наркотики или нет. И это как свобода совести, свобода слова или свобода вероисповедания, это нельзя запретить и за это нельзя наказывать. Вот в чем я глубоко и непоколебимо убежден!
Дименштейн Турецкому не понравился сразу и на всю оставшуюся жизнь. Был он губошлеп с узкими глазками и лицом, слегка изъеденным ямками то ли от оспы, то ли от юношеских угрей. Но говорил хорошо, заболтать мог кого угодно, видимо, за это и полюбила его в свое время Старухина — женщины же любят ушами.
— Тогда зачем вы их лечите? — спросил Турецкий. — Пусть бы себе освобождались от нравственных цепей.
— Мы лечим только тех, кто сам этого хочет, кто пришел к наркомании не сознательно, а вследствие жизненной неустроенности, каких-то комплексов, человеческих заблуждений или стрессов, кто разочаровался, но не может остановиться сам. Вот таких мы лечим. Вот, скажем, был у нас пациент — насмотрелся порнографии, попробовал повторить увиденное и вдруг решил, что не соответствует сексуальному стандарту. Последовали попытки увеличить свою мужскую силу с помощью одного, другого наркотика, мало что получилось, перешел на героин, наконец, почувствовал себя секс-гигантом, менял женщин как перчатки, потом они стали ему не нужны. А дело-то было всего лишь в простатите, ну еще, конечно, хламидиоз, микоплазмоз, трихомонозный уретрит, как же без этого. К урологу нужно было вовремя сходить, а не садиться на иглу. Всех-то делов.
У Старухиной забился в конвульсиях пейджер, и она с милейшей улыбкой сообщила:
— Я вас покидаю, надеюсь, беседа доставит вам огромное взаимное удовольствие. — И упорхнула, представьте себе!
Турецкий даже ущипнул себя под столом, не мнится ли ему. Вот это сексуальное свидание, пофлиртовал так пофлиртовал, ничего не скажешь, Грязнов будет в полном восторге.
— Вы читали «Кубла хан» Колриджа? — спросил Дименштейн.
Турецкий неопределенно хмыкнул:
— Эта поистине гениальная поэма отмечена чертами воображения, на которое воздействовал опиум, — это необычайные космические превращения, отлив и прилив образов, это шедевр, навеянный сновидениями «купола удовольствий». Колридж — один из примеров наркоманов сознательных. Даже Сократ под воздействием наркотика видел сны, побуждающие его сочинять и культивировать музыку. Возможно, человек во время наркотического сна находится в состоянии сознания, особо расположенном к музыкальной композиции. Но если мозг не стимулировать наркотиком, приходится прибегать к голоданию и прочим ухищрениям. Голодание и изоляция — элементы, продуцирующие яркую образность и сновидения-песни. Исследователи индейских песен-сновидений считают, что недостаток пищи доводит мозг до сверхнормальной активности, подобно той, которую вызывает действие наркотиков.
— Но зачем в таком случае писать, если заранее обрекаешь себя на мучения? — обиженно буркнул Турецкий, с максимальной поспешностью допивая кофе и не имея ни малейшего желания оставаться здесь без Старухиной. — Не можешь творить без стимуляторов, — значит, ты не творец, значит, нужно переквалифицироваться в управдомы.
— А вы не способны расценить это как самопожертвование? Почему-то когда летчик-испытатель жертвует жизнью, когда врач работает в чумном бараке или ученый заражает себя новым вирусом, людям это понятно. А здесь ведь то же самое — человек желает познакомить своих братьев по разуму с новыми, доселе не изведанными ощущениями, поделиться с ними откровениями, которые посетили его. — Дименштейн был просто поэт.
— Как Джим Моррисон?
— Были и такие. Другой английский писатель, Томас де Куинси, в «Признаниях английского любителя опиума» описал те изменения в своих снах, которые он осознал, став приверженцем опиума. Его сновидения становились все более тягостными. Вот он не смог контролировать процесс и себя в нем. Его в сновидениях постоянно окружал моральный, духовный и физический террор, а центром переживаемого ужаса было гнетущее чувство дурной бесконечности. Но если вы осознаете пугающие образы как ваши собственные «мыслеформы», вы сразу освободитесь от страха перед ними.
14
Турецкий вышел от Дименштейна около пяти часов.
Минут пять, наверное, он стоял, приводя мысли в порядок. Потом поехал на Петровку, 38. Славка ведь еще на работе, подумал он. Не иначе сегодняшнее «свидание» со Старухиной — его рук дело. С Дименштейном он поддерживает какие-то отношения — это факт. Недаром Вовика к нему в клинику определил. Со Старухиной хоть и шапочно, но знаком — факт номер два. Меня уже поддевал по ее поводу — три. Один раз — случайность, два раза — совпадение, три — система.