А кто, спрашивается, знал все эти подробности? Из списка предателей себя Турецкий исключил без колебаний, а также Меркулова и Грязнова. Значит, если утечка не случилась по ходу подготовки (вызова омоновцев и перевозки Долговой), что маловероятно, поскольку задействованы люди, которые ее раньше не то что в глаза не видели — вообще наверняка не подозревали о ее существовании и ее грандиозных открытиях, то претендент на роль оперативного стукача остается только один.
Недолго думая, Турецкий позвонил Азарову на мобильник. «Абонент не отвечает или временно недоступен, попробуйте позвонить позднее. Билайн!» — пропел автоматический женский голос. Домашний телефон тоже, судя по всему, был отключен.
Приказав омоновцам написать подробные рапорты, Турецкий поехал к себе.
28
На автоответчике было очередное послание от Кривого.
«Александр Борисович, — жалобно говорил голос „ботаника“, — ну это просто напасть какая-то! Не получается установить автора, хоть ты тресни! Я загрузил вашими стихами уже три десятка экспертов — и все бесполезно…»
Турецкий вздохнул и даже не стал ему перезванивать. Вместо этого позвонил Меркулову:
— Азаров не объявлялся?
— Нет.
— Ладно, черт с ним. Костя, мне нужен список сотрудников, которых Долгова хотела иметь при себе.
— Ты думаешь, и их тоже могут? — Меркулов был еще дома, но, судя по всему, не спал — ждал отчета.
— Не знаю, но хочу убедиться, что они все спокойненько спят в своих постельках.
— Ладно, записывай.
— Ты что, их на память выучил? — не удержался Турецкий от издевательского замечания.
— Нет, просто список с собой взял, чтобы вечером обзванивать разомлевших после ужина чиновников, они тогда добрые и податливые.
Было всего шесть утра, но Турецкий без всякого стеснения взялся звонить ценным сотрудникам Долговой. Из шести названных ею пятеро отсутствовали, и родные выдали Турецкому одну и ту же грустную формулировку: «После полуночи позвонили из лаборатории, сказали, что случился пожар и нужно срочно приехать спасать какие-то культуры, реактивы и материалы». Естественно, все помчались в институт. Но, судя по тому, что до института так никто и не добрался, все пятеро сотрудников разделили участь своей начальницы. То есть были нагло похищены.
С чувством отвратительно сделанной, но все же сделанной работы Турецкий свалился на любимый диван и закрыл глаза. Но и перед закрытыми глазами все еще стояла картина разгромленной лаборатории Долговой.
Отчего-то Турецкий снова вспомнил, что один из столов был точно таким же, как и у него в кабинете, хотя опять-таки — стандартная черная офисная мебель, чему удивляться. А ящики из обеих тумб валялись на полу…
Но ящики эти довольно короткие, достаточно их просто открыть, незачем даже вытаскивать. Ведь вытаскивать довольно хлопотно, там такие хитрые пазики, это Турецкий хорошо знал. И потом, очень будет непросто ящики обратно вставлять, хотя, конечно, грабители-похитители это делать не собирались.
О черт!
Он сел на диване и включил свет.
Если что-то выпадает из верхнего ящика и западает за следующие, то это что-то нельзя найти иначе как вытащив самый нижний ящик!
Сна как не бывало.
Турецкий прихватил из холодильника пару банок ледяного пива и рванул на Большую Дмитровку.
В четверть восьмого утра он уже был в своем кабинете и лихорадочно вытаскивал ящики из письменного стола — один за другим. И наконец был вознагражден. Между дальней гранью самого нижнего ящика и задней стенкой стола лежали исписанные листы, выпавшие из общей тетради, хорошо знакомой Турецкому и служившей кому-то дневником.
Турецкий вооружился скотчем и намертво присоединил их на место. После этого, удовлетворенный маленькой победой над собственным разгильдяйством, благодаря которому чуть не утратил, возможно, ценнейшую улику, прежде чем возобновить чтение, еще раз проверил мертвую зону в нише для ящиков стола и… извлек оттуда свидетельство о рождении собственной дочери. Которое еще восемь месяцев назад Ирина Генриховна вручила ему, чтобы снял копию, и которое с тех самых пор считалось безвозвратно утерянным.
29
«…Тот Новогодний праздник я до сих пор вспоминаю с содроганием.
Мы собрались у знакомых, много ели, еще больше пили. Я в то время (как, впрочем, и в любое другое) была свободна. Так уж вышло, что юношеская влюбленность в ГП-1 была моим последним более или менее глубоким увлечением.
Душой компании оказался свежеиспеченный доктор наук, тридцатипятилетний смазливый тип. За столом мы оказались рядом. Он все подливал мне шампанского, а потом мы много и утомительно танцевали — танцевал он отвратительно, а еще все время нашептывал мне банальные, избитые фразы о том, что в жизни каждого мужчины наступает такой момент, когда… короче, на выжженном солнцем пути он наконец встретил нежную фиалку. Мягко говоря, защитив докторскую, он вдруг подумал, что пора бы и жениться, а то, пока дадут академика, совсем песок посыплется. И милые, добрые хозяева квартиры, о которых я была лучшего мнения, предложили ему меня в качестве перспективной кандидатуры. Еще бы: умница, не уродина, спортсменка, кандидат наук, без детей, без мужа и на восемь лет его моложе.
Танцы я еще кое-как перенесла, но, когда он, совершенно упившись, попробовал под молчаливое одобрение хозяев утащить меня в укромный уголок, надавала ему по щекам и ушла. Провожать меня он благоразумно не стал, только в знак своего глубочайшего раскаяния буквально всучил мне чужой подвявший букет, который вытащил из вазы на праздничном столе.
Я топала домой с острым желанием вымыться и завалиться спать. Букет, который он сунул мне на пороге, я забросила в первую же урну. Было раннее сырое утро, снега не было, в метро и на улицах было пусто, только изредка попадались подвыпившие гуляки.
У нашего подъезда торчала «скорая», милицейский «газик», микроавтобус и две «Волги». Туда-сюда шныряли какие-то серьезные люди. У лавочки стояла наша соседка, которую мы за глаза звали Пышкой — она такая пухленькая, как будто ее изнутри что-то распирает, как распирают дрожжи булку хлеба. Соседка была в пальто, накинутом прямо на ночной халатик. Она посмотрела на меня как-то странно и, кивнув говорившему с ней высокому седоватому мужчине, отвернулась. Кажется, она плакала. Мужчина подошел ко мне, за воротник его пиджака зацепился обрывок ленточки серпантина. Он что-то спросил, я не расслышала, а он не стал повторять.
Я как-то заторможенно соображала, что же случилось. Наверное, опять Достоевский с кем-то поскандалил — жил у нас в подъезде писатель-алкоголик, который регулярно устраивал пьяные дебоши. О том, что что-то могло произойти с родителями, я даже не подумала.
— Пойдем ко мне, — вдруг предложила Пышка и, обняв меня за плечи, потащила в подъезд. — Ты только не волнуйся, — приговаривала она, — все образуется, если у человека что-то на роду написано, от этого уже никуда не деться.
Мы медленно поднимались по лестнице, а она все несла какую-то чушь. Пышка жила этажом выше, поэтому, чтобы попасть к ней, нам пришлось пройти мимо моей квартиры. Дверь была распахнута, и именно у нас в прихожей толпилась милиция. В глубине квартиры щелкали вспышки, кто-то громко крикнул, что уже можно уносить.
Пышка пыталась тащить меня дальше, но я словно приросла к площадке. Как я оказалась в квартире, не помню, совсем молодой бледный лейтенант пробовал преградить мне дорогу, но Пышка шепнула ему: «Это дочь», и он отступил.
В гостиной на столе прокисал нетронутый праздничный ужин. Помню засохшие, с загнувшимися краями ломтики сыра, догоревшие до основания свечи, неоткрытое шампанское с уже сорванной фольгой. И две накрытые простынями фигуры. Одна в кресле, другая на полу у стола.
— Пойдем, не надо тебе смотреть, — уговаривала меня соседка, но я смотрела и не могла оторваться.
Мама была в кресле, одна ее туфля слетела и валялась далеко у стены, простыня, по которой расплывались бурые пятна, не накрыла только бледную тонкую руку с тонким золотым обручальным кольцом и каким-то длинным синим следом у запястья. Под креслом на ковре блестела буроватая лужа. Я хотела подойти и отдернуть простыню, но тот мужчина, который говорил со мной внизу, загородил маму собой и повторил слова Пышки:
— Вам лучше этого не видеть.
Потом пришли санитары, быстро и ловко переложили на носилки Отца и понесли. Потом остановились, один сказал, что на лестнице слишком узко и придется нести боком или над головой. Другой сказал, что лучше боком, и пристегнул тело ремнями, они попробовали перевернуть носилки — не отваливается ли. А я все смотрела во все глаза на соскользнувшую простыню и на круглую аккуратную дырочку в папином лбу.
— Вам пока лучше побыть у соседей, — сказал мне тот же седоватый мужчина и легонько подтолкнул меня к выходу.
Потом мы сидели на кухне у Пышки, она все пыталась напоить меня валерьянкой, а потом — дешевым ячменным кофейным напитком. Кухня у нее была белая, как больничный туалет — вся до потолка обложена кафельной плиткой, и Пышка, обычно такая розовая и жизнерадостная, тоже была бледной, и руки у нее противно мелко тряслись.
То ли она таки подсыпала мне снотворного, то ли сказалась дурацкая бессонная ночь, но я заснула.
Проснулась я на чужом диване, оттого что запищало радио и бодрый диктор возвестил, что в Москве девять утра. Я долго лежала с закрытыми глазами, надеясь, что мне просто приснился дурной сон, что вот сейчас я открою глаза и окажется, что я все еще у знакомых, что остальные гости тоже спят где-нибудь рядом на раскладушках и креслах, что никуда я не уходила, а потом я позвоню родителям и Отец якобы небрежно, но с явным облегчением скажет, что я уже большая девочка и они за меня совсем не беспокоятся.
Я осторожно приоткрываю глаза и вижу все того же высокого седоватого мужчину, он сидит у стола и что-то пишет, а потом поднимает голову и смотрит на меня, мы оба в квартире у Пышки, из кухни пахнет жареной картошкой.