Слушать болтовню этой парочки опасно для психики. Хотя, конечно, в экстриме они разбираются куда лучше, чем начитанная Сихо.
Конечно, я чувствую: Аки с Михо всего лишь повторяют бесстыжие словечки, которые за них придумали другие. А своего, персонального бесстыдства внутри себя пока еще толком не вырастили, поэтому их так легко затягивает в бесстыдство чужое. Но, с другой стороны, если я в свои годы не знаю таких деталей, может, я какая-то недоразвитая?
«Половое воспитание — очень важный предмет! — говорит моя мама. — Ведь когда нет знаний, нечем защищаться!» Так что на уроки-то я, конечно, ходила, но за стенами класса оставалась целая куча «эротических» знаний, получать которые мне было просто неоткуда.
— Разве не странно всего этого не знать? — спросила я.
— Да нет, не странно… — пожала плечами Сихо. — Никто не знает, как лучше целоваться, пока не наступит момент поцелуя. Нам с Етой в тот раз даже в голову не пришло, что вообще-то этим занимаются взрослые. Мне просто захотелось попробовать что-то самой… И желание это становилось все сильней и сильней, пока мы не поддались ему.
— То есть… когда ты его целовала, ты даже не понимала, что делаешь?
Сихо рассмеялась и покачала головой.
— Нет, конечно! Мы же сочиняли свой, неповторимый поцелуй, только для нас двоих… Позже, когда я прочитала в книжке, как это делают взрослые, у меня просто камень с души свалился. Хотя и было немного обидно. Я-то была уверена, что это наше с Етой изобретение!
— Но почему тебе этого захотелось, ты даже не знаешь?
— Понятия не имею. Сначала мы облизывали друг другу щеки. Потому что они выглядели мягкими и сочными. И я стала придумывать, как оказаться у Еты внутри. Для начала, чтобы забраться к нему под кожу, лизнула его веки. А у него от удивления рот распахнулся. Ну, я забралась еще и туда… Бедный Ета пришел в такой шок! Но как только я объяснила, он все понял. И больше не возражал… Кожа у него была загорелая. И гораздо толще моей. Мне и раньше нравилось ее лизать, но во рту Ета ощущался совсем по-другому. Сперва я лизнула его нижнюю губу. Мягкую, нежную, как новорожденное дитя… Еще удивилась, помню: так вот какие мы, люди, на вкус изнутри? Я захотела попробовать еще глубже. Но как только поднырнула под его зубы, почуяла на языке слабый привкус крови. У Еты был герпес, какая-то микроскопическая ранка на губе, и я очень старалась не причинить ему боль. Но внутри у него все было так замысловато — сколько ни вылизывай, все мало… В глубине Еты кипели бурные воды, отчего рот у него был все время полным влаги. А по упругим деснам разбегались кругами каналы вен. От одной мысли, что я у Еты внутри, сердце улетало в небеса. Я все лизала, поражаясь тому, что эта кожа, такая крепкая снаружи, может быть настолько мягкой изнутри. А он все смеялся и повторял, что ему щекотно…
Похоже, опыт Сихо здорово отличался от «особых приемчиков», которыми восторгались мои «продвинутые» одноклассницы.
— Интересно… случится ли такое же с кем-то и у меня?
— Ну конечно случится! — улыбнулась она. — Ты ведь такая взрослая, Рури.
У меня просто челюсть отвисла.
— Ты серьезно? Но Аки со всей компанией только и повторяют, что я никак не повзрослею. И что я ничего не знаю о жизни.
— Меньше чужого знаешь — больше себя сбережешь! Я считаю, обсуждать непристойности тоже важно. Но только с теми, кто тебе действительно дорог. Мне, например, для таких разговоров вполне достаточно Еты или тебя. А если обсуждать это слишком часто и с кем попало, постепенно начнешь целоваться уже не своим поцелуем… Дело же не в том, что ты не хочешь чего-то знать, правда, Рури? А в том, что ты хочешь оставаться свободной!
От этих слов мне стало чуть легче. Но напряжение оставалось. И я, судорожно сглотнув, тихонько спросила:
— Я тебе еще не рассказывала, но… однажды, очень давно, я видела сон.
— Сон?
— Да, очень странный. Я тогда заканчивала пятый класс, и у меня начались первые месячные. Лежала в постели и вдыхала запах солнышка от одеяла, которое мама только что проветрила во дворе. А потом приснилось, будто я дрейфую, покачиваясь, в мыльных пузырях.
Сихо глядела на меня в упор. Обычно, болтая со мной, она рисовать не переставала, но сегодня даже отложила кисть на палитру.
— Меня всю щекотало, все сильней и сильней. А потом эти мыльные пузыри разом лопнули. Бабах! И вены по всему телу сжались — так, будто на самом деле у меня внутри что-то взорвалось. От испуга я проснулась, открыла глаза. И хотя это был сон, по всему телу еще долго разбегались волны блаженства. Но голова оставалась ясной. Что это было — до сих пор не пойму. В библиотеку сходила, но в книжках про такое, похоже, не пишут.
— Кажется, у парней это называется «мокрый сон».
— Мокрый сон? А у девчонок он тоже бывает?
— Я слышала, что да. Или где-то читала? О том, что это очень крутое приключение.
— То есть… с тобой такого не случалось?
Сихо покачала головой.
— Сама себя доводила, бывало. Ну, чтобы лопнуло все внутри. Но как у тебя, во сне, — пока еще ни разу.
— Хм-м, — протянула я. И продолжила смешивать на палитре красную краску. — А на что это похоже, когда сама? Если, конечно, можно такое спрашивать…
— Тебе можно, Рури. Ну, в общем, это… как будто делаешь что-то очень невинное.
— Невинное?
— Не знаю, как объяснить, но ты… твое тело становится очень чистым, как у младенца, и ему вдруг делается так хорошо, что в итоге ты просто взрываешься изнутри. А потом успокаиваешься, покачиваешься, как на волнах, в приятной усталости, и уплываешь в сон…
Описание Сихо местами напоминало то, что испытала я, но звучало как чудесная сказка.
Тут послышались шаги учителя — и мы, спохватившись, вновь взялись за кисти. Сихо продолжала срисовывать деревенский пейзаж с фотографии, которую сама же сделала еще летом. А я все терзала свой натюрморт из пластмассовых яблок на деревянном столе, для чего мне постоянно требовалось много оттенков красного.
После урока плавания аудитория, как всегда, заполнилась влагой, и мне еще долго чудилось, будто я продолжаю куда-то плыть. Волосы я распустила, чтобы скорее просохли, и копна моя ниспадала до пояса черным каскадом с легким запахом хлорки из школьного бассейна.
Шел четвертый урок — самоподготовка по английскому. Я дрейфовала в ленивой полудреме, рассеянно слушая, как Аки с Михо, заполняя тестовые задания, треплются о парнях.
И вдруг один из наших главных разгильдяев, Окадзаки, громко и отчетливо ляпнул на весь класс:
— А что, все девки играют соло, правда же?
— «Играют соло»?! Ха-ха-ха! — взревела кучка парней из того же угла. — Ну, Окадзаки… Теперь держись!
— Не, ну а чо! — ухмыльнулся Окадзаки. И под хохот приятелей стал изображать свободной рукой, как мастурбируют женщины. — Кажется, в интернет-порнушках они делают это вот так?.. Или так?
— Ну и скотина же ты, Окадзаки! Вовсе мы так не делаем! — крикнула Аки, заливаясь краской, и треснула придурка по спине свернутым в трубочку заданием.
— Вы-то, может, и нет! — не унимался Окадзаки. — А вот Сэтó делает, спорим? Она же у нас продвинутая! Небось, нахваталась от своего жеребца такого, что вам и не снилось!
— О да… Сэто у нас кобылка заводная! — заржали его дружки.
Едва я услышала, как мою фамилию склоняют на все лады, у меня запылали уши. Обычно я что-нибудь орала этим придуркам в ответ. Но теперь неожиданно вспомнила наш вчерашний разговор с Сихо — и застыла как каменная.
Может, парни каким-то образом узнали о том разговоре? И теперь выставляют меня извращенкой, чтобы посмотреть на мою реакцию? При одной лишь мысли об этом захотелось бежать на край света.
Слова застревали в горле, и я лишь робко надеялась, что от меня как-нибудь отстанут, как вдруг во всеобщем гвалте различила тихий, но отчетливый голосок:
— Окадзаки-кун?
Окадзаки сидел на парте с ногами, задрав колени к потолку, и чтобы узреть миниатюрную фигурку Сихо, ему пришлось развернуться на сто восемьдесят.
— Окадзаки-кун! Вот это — классный журнал. Сегодня учитель поручил вести его мне. Вчера ты был на дежурстве, так? Может, поэтому не знаешь. Но вообще-то здесь написано, что последнюю работу ты должен переписать с нуля!
— Ч-че?! Э-э…
При виде малютки Сихо, возникшей из ниоткуда, любители грязных разговорчиков оторопели. Она же, глубоко вздохнув, выставила классный журнал перед собой — и залепетала:
— Наши радости принадлежат нам, а ваши радости принадлежат вам, мы открываем свои радости для себя, но мы не предаем наших радостей, ибо мы не изменяем своему телу…
Все это она протараторила так быстро, словно и не надеялась, что кто-то услышит ее, — отчего слова звучали как волшебное заклинание. А черный классный журнал в ее побелевших от смелости пальчиках казался Магической Книгой.
С парнями Сихо никогда не общалась, да и теперь говорила так тихо, что все они тут же сделали вид, будто ничего не расслышали.
— А?.. Что?.. Чего она там лопочет? — зашептали они, переглядываясь между собой. Хотя я почему-то различила каждое словечко, не напрягаясь.
Но повторять Сихо ничего не стала. Лишь улыбнулась, глядя в пол, вручила обалдевшему Окадзаки классный журнал. И, не поднимая головы, побрела обратно к своей парте.
— Эй… Что там она вякнула-то? Ты понял?
— Да я сам не разобрал! Что-то наше, что-то ваше… тело какое-то…
— Ну, наверное, что-нибудь типа «кончай свои грязные шуточки». Вот ты придурок, Окадзаки! Даже крошку Хасимото достать умудрился, кретин!
— Жеребцы в своем репертуаре! — подхватила Аки, задорно смеясь. — Пока всех девчонок не выбесят, не успокоятся… Вон, бедная Рури вся красная до сих пор!
От ее беззаботного смеха весь скандал тут же сошел на нет, и класс переключился в свой обычный режим грязных шуточек и подначек. Что парни, что девчонки старались ляпнуть что-нибудь особенно гадкое из своих познаний, а то и личного опыта. Периодически то Аки, то Михо игриво взвизгивали — «Ой, да паш-шел ты!» или «Грязное животное!», — вызывая очередные взрывы хохота. В целом же получалось, что каждый из этих людей издевается над собственным телом.