С тех пор, что и говорить, очень многое изменилось. Население планеты стало резко сокращаться, людей охватила тревога за то, что они и правда могут исчезнуть с лица земли. И постепенно стремление к воспроизводству было возведено в ранг общественной добродетели.
За последние тридцать лет мы существенно модифицировались. Сегодня уже почти не встретишь людей, употребляющих слово «секс»; вместо него все чаще говорят «осеменение», подразумевая спаривание с целью рождения потомства.
И точно так же, постепенно, стало нормой после чьей-нибудь смерти устраивать не старомодные похороны, а современный ритуал под названием «церемония жизни». Да, некоторые из нас по старинке еще выбирают всенощный молебен с последующей кремацией. Но тем, кто предпочитает обойтись церемонией жизни, государство оказывает солидную материальную поддержку; неудивительно, что таких людей в наши дни уже подавляющее большинство.
Всем гостям — участникам церемонии предлагается отведать плоти покойного, после чего женщины и мужчины могут там же присмотреть себе партнера для осеменения. После чего парочка уединяется, чтобы завершить церемонию актом осеменения. Концепция смерти, дарующей жизнь, уходит в глубины нашего подсознания, изначально ориентированного на размножение, и как нельзя удачнее соответствует ожиданиям широких масс…
В последние годы люди своими повадками все больше напоминают мне тараканов. Как я слышала, умершего таракана с удовольствием пожирают его соплеменники, а самки именно перед смертью откладывают больше всего яиц. Да и практика поедания умершего как форма выражения племенной скорби существовала у самых разных животных с древнейших времен, и утверждать, что подобный обряд вдруг зародился именно среди людей, было бы, скорее всего, неверно.
Чиркнув зажигалкой, Ямамото закуривает свой одномиллиграммовый «Америкэн спиритс» и выпускает тонкую струйку дыма.
— Что же получается, Икэтани… В детстве ты затаила на человечество обиду — и до сих пор таскаешь ее в себе, точно булыжник за пазухой?
Курим мы, как обычно, в тесном закутке с громким названием «комната отдыха», хотя там нет ничего, кроме автомата с напитками да нескольких стульев. Один угол этой конуры отделен от остальной комнаты стеклянной перегородкой, за которой иногда можно поболтать с другими курильщиками — из нашего или соседних отделов. Здесь же я впервые разговорилась и с Ямамото.
В свои тридцать девять — на три года старше меня — этот низенький толстячок совершенно не умеет унывать. Болтать с ним всегда комфортно: он часто веселится, но никогда не высмеивает собеседника. Поэтому со временем я стала доверять ему даже те мысли, которые обычно держу при себе.
Нахмурившись, я стискиваю губами ментоловый фильтр своего «Хайлайта».
— Да какой там булыжник, скажешь тоже! Все проще. То, что еще недавно считалось незыблемой нормой, за какие-то тридцать лет перевернулось с ног на голову. Лично я за такими скоростями не успеваю, вот и все. Как бы лучше сказать… Не отпускает чувство, что весь мир меня обманул!
Глаза Ямамото — маленькие, круглые, с длинными ресницами — задумчиво моргают.
— Ну да… Понимаю, о чем ты… Вроде бы, когда я был маленьким, никому и в голову не приходило есть человечину.
— Вот! Понимаешь?! Именно! А теперь все только и повторяют: ах, мол, какое это изысканное угощение! И я уже сомневаюсь, все ли у меня в порядке с головой.
— Хм-м… Да уж… Ну, а сегодня ты как? Пойдешь на церемонию к господину Накао?
— А ты?
Ямамото — не из противников поедания человечины, ему просто не нравится ее вкус. Но окажись он на церемонии жизни где-нибудь рядом — пожалуй, я чувствовала бы себя уверенней. Конечно, сегодня, когда человечина употребляется в пищу как любое другое мясо, существует и политическая фракция ярых врагов человекоедения со своей идейной платформой, и малые группы активистов, требующие запретить поедание себе подобных «по моральным соображениям». Однако ни Ямамото, ни меня саму идеи с моралями не волнуют. Просто когда Ямамото было двенадцать, он здорово отравился недоваренной человечиной на церемонии жизни своего дедушки. Я же, в принципе, не видела ничего ужасного в поедании человеческой плоти. А в детстве, пусть даже в шутку, сама пожелала ее попробовать. Но сегодня меня искренне поражает: а куда подевалась та мораль, во имя которой за невинную детскую шутку меня проклинал чуть не весь белый свет?
— Может, и схожу… — бормочет Ямамото, почесывая в затылке. — Вдруг получится кого-нибудь осеменить?
— Хм-м. Тогда, может, и я сходила бы!
Обнаружив, что мои сигареты закончились, я стреляю у него «Америкэн спиритс».
— Тебе правда такие нравятся? Чем слабее табак, тем чаще куришь. Больше вреда — и здоровью, и кошельку, разве нет?
— Да и ладно! На мой вкус — самое то…
Он затягивается и с явным блаженством выпускает очередную струйку дыма.
В нашей конторе почти никто не курит, поэтому чаще всего мы с Ямамото делим этот застекленный уголок на двоих. Места здесь — меньше одного татами[3], но внешний мир отсюда выглядит примерно как из аквариума с золотыми рыбками.
Я затягиваюсь сигаретой, подстреленной у Ямамото, и выдыхаю струйку дыма. Скрываясь за табачной завесой, так уютно размышлять над «чистым» миром снаружи.
Вечером того же дня мы с Ямамото отправились на церемонию жизни господина Накао. Поскольку главная цель этого обряда — рождение новой жизни, являться на него лучше в яркой и откровенной одежде. Но мы пошли туда прямо с работы, и я оставалась в своем сером деловом костюме. А вот Ямамото умудрился где-то переодеться в красную клетчатую рубашку и белые брюки.
— На церемонии жизни лучше выглядеть жизнерадостно! — воскликнул он, явно довольный собой, хотя петушиная расцветка никак не вязалась с его смуглой физиономией.
Дом господина Накао располагался в элитном квартале района Сэтагáя, на юго-западе столицы. Близилось время ужина, из всех окрестных особнячков доносились, перемешиваясь друг с другом, аппетитные запахи готовящейся еды. И один из этих ароматов наверняка исходил от свежесваренной плоти господина Накао.
— Это здесь! — объявил наконец Ямамото, сверившись с картой на экране мобильника. Мы остановились у ворот просторного дома, от которого веяло классической стариной и дразнящим ароматом мисó[4].
— О! Суп мисо? — Ямамото с наслажденьем принюхался. — И кажется, даже из белой пасты? У меня уже слюнки текут!
Над входом в дом красовалась рукотворная вывеска на розоватой веленевой бумаге: «ЦЕРЕМОНИЯ ЖИЗНИ МАСАРУ НАКАО».
— Добрый вечер! — хором протянули мы, открывая дверь, и навстречу нам тут же выплыла элегантная седовласая дама в кухонном фартуке.
— О-о! Добро пожаловать! Проходите, прошу вас… Все вот-вот начнется!
Видимо, это и была хозяйка дома, вдова господина Накао. Рассыпаясь в поклонах, она провела нас в гостиную, где все ожидало начала трапезы.
В центре комнаты на низеньких столиках стояло два огромных глиняных горшка, обильно украшенных сезонными цветами. Видимо, эту заслуженную, чуть ли не антикварную утварь господин Накао при жизни очень ценил. Не удивлюсь, если именно в этих горшках его супруга готовила тот пышный, рассыпчатый рис, которым он столько лет делился с коллегами в обеденные перерывы. Ведь таким он и был, господин Накао, — уважительно-бережливым как с вещами, так и с людьми…
У человеческого мяса и запах, и вкус настолько сильны, что простой обжаркой с солью и перцем не обойтись. В большинстве случаев его сначала ошпаривают кипятком, а затем долго варят с добавлением мисо, овощей, грибов, трав и прочих ингредиентов. Хотя для первого, подготовительного этапа, как правило, приглашают специалистов. Вот и сейчас, следуя за хозяйкой в гостиную, мы успели заметить, как несколько мужчин в спецовках, закончив работу, раскланивались перед уходом.
Вокруг столиков с горшками большой уютной компанией сидели нарядно одетые женщины и мужчины. Многие уже перебрасывались взглядами или игривыми фразочками с теми, кто им понравился. Всем явно не терпелось начать.
— Итак, господа, начинаем церемонию жизни Масару Накао! — торжественно произнесла хозяйка, снимая крышки с обоих горшков. Судя по виду и аромату, господин Накао был отварен с пекинской капустой и лапшевидными опятами-эноки́. — Вкусим же от жизни прошедшей для сотворения жизни грядущей!
— Итадакимáс![5] — хором отозвались гости, сложив ладони перед собой, а затем принялись поедать господина Накао. Вооружившись палочками, отправляли его тонкими ломтиками себе в рот и нахваливали, блаженно причмокивая губами: — М-м, божественный вкус… Госпожа Накао! Ваш супруг — настоящий деликатес!
Седой старичок по правую руку от хозяйки одобрительно закивал. И, не переставая жевать, произнес:
— Какая все-таки замечательная традиция! Съедать одну жизнь, чтоб порождать другую…
Растроганная вдова промокнула платочком глаза.
— Как верно вы говорите, — вздохнула она. — Масару был бы очень доволен!
— А эти внутренние органы — пальчики оближешь! — все так же радостно продолжал старичок. — Каждый, кто мечтает осемениться, должен съесть их побольше! Что вам положить, молодежь? — предложил он, повернувшись к нам с Ямамото.
— Мне просто капусты, будьте добры! — спохватилась я.
— А мне — грибов, пожалуйста… — отозвался Ямамото.
— О! Так вы что же, оба не любите человечину? — поразился старик, вытянув тонкую шею.
— Ну что вы! Просто однажды я здорово отравился, — пояснил Ямамото. — И с тех пор мой желудок такое мясо отрицает. Так что, увы, придется обойтись овощами…
— А у меня, едва он рассказал об этом, тут же пропал аппетит! — добавила я виновато. — До сих пор кусок в горло не лезет… Вы уж простите!
Извинялась я совершенно искренне. Все-таки превратить человеческое тело в деликатес — работа огромной сложности. И даже если самые сложные операции взяли на себя специалисты — можно не сомневаться, что и сама госпожа Накао трудилась сегодня с рассвета. С печальной улыбкой она положила мне на тарелку немного капусты.