— Мы его видели с крыши, — продолжала Мэри. — Он шел по аллее к дому. Одет он был в точности как на фотографии. Муж увидел его раньше меня, испугался и помчался вниз, но там уже никого не было. Он исчез.
— Элуэлл исчез? — с трудом выговорил Парвис.
— Да, — Мэри с гостем шептались, как заговорщики. — В тот раз я ничего не поняла. Теперь знаю. В тот день он хотел прийти, но ему было не добраться до нас: он был еще не вполне мертв. Ему пришлось ждать еще два месяца, пока он умрет совсем, и тогда он вернулся — и Нед ушел с ним.
Вид у Мэри был торжествующий, как у ребенка, которому удалось разгадать трудную головоломку. Но внезапно она в отчаянии всплеснула руками, потом схватилась за голову.
— Боже мой! Это я послала его к Неду: указала, куда идти! Я его послала сюда, в эту комнату! — кричала Мэри.
Ей показалось, что стены качнулись в ее сторону, будто собираясь рухнуть. Издалека, из-за развалин, доносился голос Парвиса, который окликал ее. Но Мэри не обращала внимания ни на прикосновения, ни на слова. В окружающем шуме звучала ясно лишь одна нота, и это был голос Алиды Стэр, говорившей на лужайке в Пангборне:
«Вы узнаете только потом. Много позже».
Afterward, 1910
перевод Л. Бриловой
ДЖОН КЕНДРИК БАНГЗ
Американский писатель-юморист. Родился в городе Йонкерс, шт. Нью-Йорк; после окончания Колумбийского университета, где изучал политологию, начал работать в юридической конторе своего отца. Еще во время учебы занялся журналистикой. В 1883 г. стал соредактором журнала «Лайф», в котором публиковал статьи и стихи. Позднее сотрудничал с журналами «Харперз мэгэзин» и «Харперз базар», с 1904 г. являлся редактором лучшего в США юмористического журнала «Пек». Писал также пьесы. В 1880-х гг. были опубликованы его первые книги. Большой успех имели романы Бангза «Плавучий дом на Стиксе» (1895) и «В погоне за плавучим домом» (1897), где действие происходит в загробном мире, похожем на Аид у древних греков. Впоследствии появился термин — «бангзианская фантастика». Преимущественная тема рассказов Бангза (их вышло три сборника) — юмористические приключения автора с призраками. Обычно повествование ведется от лица писателя, отчаянно нуждающегося в сюжетах, и призраки не обманывают его ожиданий. Работая в журналах, Бангз познакомился и подружился с Артуром Конан Дойлом, Редьярдом Киплингом, Марком Твеном. В годы Первой мировой войны писатель выступал с лекциями в городах Северной Америки и Европы. Получил от французского правительства орден Почетного легиона.
Предлагаемые рассказы вошли в сборник Джона К. Бангза «Водяной призрак и другие» («The Water Ghost and Others», 1894).
Клуб привидений
В ту пору, когда я услышал из уст номера 5010 подробности этой истории, рассказчик, приятный в обращении мужчина тридцати восьми лет, плотно сбитый и смуглый, никак не походил на человека, отбывающего срок за воровство. О его положении свидетельствовали только полосатая одежда (такой фасон по-прежнему моден в тюрьме Синг-Синг) да короткая стрижка, которая как нельзя лучше подчеркивала явственные признаки высокого интеллекта, сквозившие в его чертах. При нашей первой встрече он тачал башмаки, и я, пораженный контрастом: он, с его утонченной внешностью и изящными, как у моряков, движениями, а с другой стороны, его грубые на вид сотоварищи, — осведомился у своего проводника, кто этот человек и какими судьбами он оказался в Синг-Синге.[225]
— Таким манером забивать гвоздики способен только джентльмен, — заметил я.
— Верно, — кивнул тюремщик. — С ним одна морока. Воображает, что рожден для лучшей доли. Ни одной путной пары не стачал — все на выброс.
— Зачем же вы приставили его к этой работе? — поинтересовался я.
— Такой работы, к какой он привычен, здесь не найдешь, вот и обходимся тем, что есть. С этой он еще так-сяк справляется, не то что с другими.
— А к какой он привычен работе?
— До того как у него вышли нелады с законом, он был Джентльмен не у дел, путешествовал для поправки здоровья. Его настоящее имя — Мармадьюк Фицтаппингтон Де Вулф из Пелемхерст-бай-зе-Си в Уорикшире.[226] Сошел на берег он во вторник, в пятницу принялся собирать ложки на сувениры, и вот сидит. Два года осталось.
— Интересно! Доказательства были весомые?
— Весомей некуда. При нем нашли полдюжины ложек.
— Он, наверное, признал себя виновным?
— Куда там! Послушать, так он невинный младенец. Сплел небылицу, будто его объегорили духи, но судья и присяжные не такие дурачки. Правда, защищать себя ему никто не мешал. Судья самолично дал телеграмму в Пелемхерст-бай-зе Си в Уорикшире — проверить, правду ли говорил обвиняемый, но ответа так и не дождался. Поговаривали, такого места и вовсе не существует, только доказать никто не доказал.
— Мне бы очень хотелось с ним поговорить.
— Никак невозможно, сэр, — отвечал мой проводник, — Правила очень строгие.
— А не могли бы вы… устроить нашу беседу. — Я побрякал в кармане связкой ключей.
Он, должно быть, опознал звук, потому что залился краской и резко ответил:
— У меня инструкции, и я их выполняю.
— Вот… добавьте это к пенсионному фонду. — Я протянул тюремщику пятидолларовую бумажку. — Так как, беседа исключается?
— Я не сказал «исключается», — ответил он с благодарной улыбкой. — Я сказал, что это против правил, но исключения бывают — почему же нет. Наверное, я смогу устроить ваше дело.
Не пускаясь в подробности, скажу, что тюремщик «устроил дело» и через два часа мы с номером 5010 встретились в его не слишком просторной камере и приступили к приятной беседе, в ходе которой он поведал мне историю своей жизни, как я и предполагал, чрезвычайно интересную (по крайней мере, для меня), так что вложение в пенсионный фонд, управляемый моим давешним проводником, окупилось с лихвой.
— Номер пять тысяч десять, — начал злополучный узник, — как вы уже наверняка догадались, отнюдь не мое настоящее имя, а псевдоним, навязанный мне властями Соединенных Штатов. На самом деле меня зовут Остин Мертон Сюрренн.
Я хмыкнул:
— Выходит, мой утренний провожатый ошибочно уверил меня; что ваше настоящее имя — Мармадьюк Фицтаппинггон Де Вулф из Пелемхерста-бай-зе-Си в Уорикшире?
Номер 5010 долго и громко хохотал.
— Еще как ошибочно! Неужели вы думаете, я выдам властям, как меня зовут на самом деле? Имейте в виду — я племянник! Племянник престарелого дядюшки — богача с миллионным состоянием; узнай он, в какую я попал переделку, лишусь и дяди, и наследства. Ныне я его любимчик и наследник, поскольку нежно о нем забочусь. Разумеется, я ни в чем не виноват (в тюрьмах, как вам известно, сидят сплошь невиновные), но что толку? Позор его убьет. Таково уж наше фамильное свойство. И вот я назвал властям фальшивое имя и тайно уведомил дядюшку, что собираюсь в пеший поход по великой Американской пустыне, — пусть он не волнуется, если год-другой от меня не будет поступать известий. Америка ведь полудикая страна, на большей части территории о почте никто слыхом не слыхивал. Дядюшка — консервативный английский джентльмен, сведения черпает из чтения, а не из путешествий; мои слова его не смутили, он ничего не заподозрил, я отсижу свое, вернусь к нему, а после его смерти сделаюсь и сам состоятельным консервативным джентльменом. Понятно?
— Но если вы невиновны, а он богат и влиятелен, почему не попросить, чтобы он за вас вступился?
— Я боялся, что он, как все прочие, не воспримет моих доводов, — вздохнул номер 5010,— Они убедительные, вот только до судьи не дошли, и я ими горжусь.
— Но неэффективные, — ввернул я, — а значит, не такие уж убедительные.
— Увы, это так! Наш век — век неверия. Люди, в особенности судьи, погрязли в реализме и прагматике. В другой, склонный к мистике век мои доводы прошли бы на ура. Представляете, сэр, мой собственный адвокат, получивший за защиту восемнадцать долларов и семьдесят пять центов, объявил, что моя история — бред, никуда не годный даже как литературная выдумка. На что же надеяться, когда даже собственный адвокат тебе не верит?
— Не на что, — печально согласился я. — Значит, будучи невиновны, вы никак не могли себя защитить?
— Был один способ, но я к нему не прибег. Это выставить себя non compos mentis[227] пришлось бы на публике, перед жюри, разыгрывать из себя идиота, а такое унижение, скажу я вам, не по мне. Я объяснил адвокату, что лучше сидеть в тюремной камере как нормальный, чем в богатых апартаментах как умалишенный, и он ответил: «Тогда все потеряно!» Так и получилось. Я изложил мою историю в суде. Судья смеялся, жюри шепталось, в одно мгновение меня приговорили за кражу ложек, меж тем как вор из меня такой же, как убийца.
— Но я слышал, вас взяли с поличным. Разве при вас не было найдено полдюжины ложек?
— В руках, — отвечал заключенный. — При аресте ложки были у меня в руках, их видели владелец, полицейские и, как всегда, целая толпа мальчишек; случись где неприятность, и они тут как тут: набежали из закоулков, свалились с неба, повылезли из щелей. Я и понятия не имел, сколько их на белом свете, пока на меня не уставилась со всех сторон чертова уйма невинных, голубеньких, как незабудки, глазок.
— Они что, все были голубоглазые? — осведомился я из научного интереса: вдруг окажется, что нездоровое любопытство присуще людям с определенным оттенком глаз.
— Нет-нет, вряд ли, — отозвался хозяин. — Просто человеку, обремененному чужими ложками и парой наручников, никогда этих глазок не забыть.
— Не сомневаюсь. Однако… э-э… какие вы можете представить доводы, если все свидетельства, причем — простите мне эти слова — свидетельства неопровержимые, говорят против вас?