Но, видимо, всему приходит конец. Я попался на одной из перевозок. Успел сбросить большую часть груза, но не все, и в итоге сел на два года. Вышел в двадцать четыре… Тони не подвел и все это время пекся о моей матери и о Нике. Хотя лучше бы держался от них подальше, – Митчелл открыл форточку, подкурил еще одну сигарету и выпустил облако дыма в предрассветное небо. – Ник подсел на героин, пока меня не было. Капитально. Я вернулся, а он уже таял, как лед под солнцем. Ни дня не мог без дозы. Я отправил его на реабилитацию, там его поставили на ноги, но стоило ему вернуться – и он снова сел на иглу.
Я вернулся к тому, чем занимался. Невозможно было не вернуться. Большую часть моего имущества арестовали после суда. Снова нужны были деньги. Лечить Ника, содержать мать, продолжать вести тот образ жизни, к которому я привык. Образ жизни затягивает так же сильно, как и наркотики. Если ты привык ездить на дорогих машинах и жить во дворцах, ты пропал.
Тони был рад меня видеть и еще больше рад был подкинуть новую работу. Предложил перевезти десять килограмм героина в Ливерпуль. Так много я никогда не брал. Но Тони дал мне в напарники Дару, которого тогда уже выпустили условно-досрочно. На Дару можно положиться, это знали все.
Даре тоже нужны были деньги. Мы недолго думая согласились. Десять пакетов, по килограмму каждый, засунули под дверные панели новой «Ауди» и двинули в направлении Белфаста, а оттуда через переправу планировали добраться до Ливерпуля.
– Сколько это – десять килограммов героина? – спросила я. – В евро.
– Примерно пять миллионов, если по уличной стоимости, – ответил Митчелл и, усмехнувшись, добавил: – Или пятнадцать лет… Дара почуял неладное задолго до переправы. Просто на измене был всю дорогу. Руки тряслись так сильно, что он не смог бы сигарету подкурить. Я же не чувствовал ничего. Словно чутье притупилось начисто.
Мы пересекли границу с Северной Ирландией, почти доехали до Белфаста, и тут Дару накрыло. Он стал оглядываться по сторонам, шарить в бардачке, писать сообщения кому-то. Потом попросил остановить машину, и я понял, что дальше повезу груз сам: у Дары нервы окончательно сдали. Он вышвырнул свой телефон в канаву по дороге, потом, когда я припарковался у обочины посреди полей, сказал мне:
«Все равно далеко не убежим. Митч, мы с тобой вот уже столько лет вместе, а я все не говорил, какой ты славный пацан…»
«Да проваливай, давай», – сказал я ему. Меня тошнило от того, что он решил слиться в самый последний момент.
«Мы не можем сесть вдвоем, понимаешь? – продолжал он. – Моей семье нужен тот, кто о ней позаботится!»
«Вылетай, чувак», – усмехнулся я, раздражаясь так сильно, что уже был готов разбить ему лицо.
«Позаботься о Ханне и о моей дочке, окей? Тони я не доверяю, а вот тебе – да. С тобой они не пропадут».
«Что ты несешь? Вываливайся и беги заботься о них сам!»
«Митч, за нами хвост. Давно. Ты не просек? Я далеко не убегу, и ты не убежишь. С собаками это не прокатит. Выловят даже в поле».
Дара повернулся ко мне, потрепал по щеке, как любимого братишку, попрощался и… Впечатал мне кулак в лицо. Удар был такой, что я вырубился. Очнулся уже в багажнике с залитым кровью лицом и связанными руками. И примерно через десять минут нас взяли по наводке. Нашли героин, отвезли в изолятор, допрашивали… Меня выпустили через пару суток, потому что Дара навешал им, что взял заложника. Полиция пыталась доказать мою причастность к этому грузу, но Тони подкинул мне хорошего адвоката и даже свидетелей, которые видели, как Дара похищал меня, приставив пушку к виску.
Я легко отделался. А Дара сел еще на пятнадцать лет. Его Тони вытаскивать не стал. Кому-то нужно было сесть.
Я чувствовал себя так дерьмово, как никогда раньше. Думал сдаться. Был в тюрьме у Дары, виделся с ним. Сказал, что спать не могу. Я правда не мог. Ради меня никто никогда ничего не делал, и тут вдруг это. Дара в ответ обматерил меня и на хер послал. Сказал, что у него там все дружбаны и он найдет десять членов на мою прелестную задницу, если мне вздумается сдаться. И сказал, что если с Ханной что-то случится, то он выйдет и сделает из меня Ханну. Такую же маленькую и послушную.
Я смеялся сквозь слезы. Сукин сын… Он смог уговорить меня не сливать псу под хвост его старания.
Я расплатился с Тони и его баронами за потерянный груз. Продал все, что у меня было: дома, машины, переехал в этот крохотный домишко. Осталась ерунда: тряпки и вот это, – Митчелл подцепил пальцем свою платиновую цепочку, глядя в пол. – А Дара… Его не стало через два месяца. Убили в тюремной драке. Если бы я был рядом, он до сих пор был бы жив. Никогда себе не прощу, что послушал его. Кучу дерьма себе простил, но это не прощу.
А через несколько дней после смерти Дары Ник умер от передозировки. Я нашел его на полу его квартиры уже без пульса. Мы были неразлучны с детства, все делили пополам, ради него я готов был на все: драться, воевать, рисковать – с кем угодно, будь то уголовники, бароны или полиция. Но я не смог уберечь его от «убийцы из пакетика» – более того, я сам познакомил его с теми, у кого всегда есть доза.
Мои руки были в крови, это я нажал на курок, я надел ему петлю на шею. Ему и черт знает еще скольким людям. Сколько их – таких вот Ников – закончили свою жизнь в двадцать, употребив то, что я им привез? Десятки? Сотни? А еще наверняка были девушки, подростки. Получается, я убил не одного. Многих…
Тони всегда говорил, что я слишком часто думаю о других. Предупреждал, что это добром не закончится, что это моя худшая черта. Но в итоге оказалось, что это лучшее, что во мне есть.
В тот момент, когда я нашел брата мертвым, я и покончил с дилерством. Ник смотрел на меня стеклянными глазами – и пусть было поздно, но я пообещал ему, что отныне, что бы ни случилось, как бы хреново ни было, я не возьмусь за это снова.
Я похоронил Ника, но не мог смириться с его смертью. Не мог себя простить. Мой разум оказался на такой темной стороне, откуда сложно выбраться. Я забывался в алкоголе, курил по две пачки за день. Только наркотиков избегал: видел, что они делают с людьми.
Это было за год до знакомства с тобой. Я едва помню те дни. Был как не в себе, не ел и не пил. Бродил по улицам, искал в прохожих Ника, пока однажды не потерял сознание на улице. Мне помог незнакомец. Привел меня в чувство, завел к себе, в ресторан, в котором работал, принес тарелку рамена и стакан соджу. Это был Джун. А потом еще и работу дал и плечо подставил. Просто так, за красивые глаза. Не знаю, где бы я был, если б не он. Это он помог мне пережить боль утраты, сунув в руки велосипед и заставляя наворачивать километры по городу – незамысловатая работа, но она буквально спасла мою голову. И это он подкинул мне идею прекратить уничтожать себя, пойти учиться, отстроить свою жизнь заново, что я и решил сделать. Ну а остальное ты знаешь.
Митчелл коснулся татуировок на своих костяшках и закончил:
– Felix culpa. Благословенное падение. Я бы столького не понял, если бы не рухнул на самое дно.
– Тони оставил тебя в покое? Ты расплатился с ним? – спросила я.
– До последнего цента. Наши дорожки разошлись и больше не пересекутся.
Когда Митчелл закончил свой рассказ, небо за окном стало пепельно-серым. Где-то далеко, в предрассветном сумраке кричали чайки – надрывно и тоскливо. В камине завывал ветер, и мне хотелось начать подвывать ему тоже. Я по-прежнему была пьяна, и только шок, который объял меня после всего, что рассказал Митчелл, удерживал от некрасивых, сопливых рыданий.
Митчелл сидел на стуле у окна и выглядел так устало, словно мешки таскал всю ночь. Ждал от меня какой-то реакции, но я не могла мысли собрать воедино – не то что слова.
Не каждый день твой восхитительный, чудесный парень оказывается наркокурьером с бурным прошлым.
– Мне нужно… подумать обо всем этом, – наконец сказала я, внезапно теряя голос. – Я не знаю, как быть. Я не была готова ко всему этому, Митчелл.
– Конечно, – кивнул он, закрывая глаза, будто только что услышал приговор – ему, нам, нашим отношениям.
– Я вернусь к родителям сегодня и решу, что делать дальше.
Митчелл резко выдохнул и повернулся ко мне с мольбой в глазах:
– Только не туда, Ванесса. Прошу тебя. Я не смогу спать, зная, что твой бывший в любой момент может нагрянуть к тебе.
Я совсем забыла о Дереке. Начисто. После рассказа Митчелла Дерек показался просто позапрошлогодним кошмаром.
– Что ты предлагаешь?
– Ты можешь остаться здесь, пока не примешь решение?
– Нет.
– Почему? Ты боишься меня?
Я не испытывала страх, но поняла, что совсем не знаю его. Внезапно камера выхватила моего героя под таким ракурсом, к которому я совсем не была готова. Тот милый, простой, заботливый парень, в руках которого я нашла утешение, оказался кем-то совершенно иным и незнакомым. Он был полон неизвестности и непредсказуемости.
Как и Дерек.
Мне еще предстояло постичь его заново. И не ясно было, что меня в итоге ждет. Будь настороже, если у человека обнаружилось потайное дно. Наверняка после него обнаружишь еще десять.
– Я… не знаю, – наконец ответила я, чувствуя себя дезертиром. Солдатом, который сбежал с линии фронта, стоило ему услышать первый выстрел.
– Ты хочешь уехать во что бы то ни стало? – спросил он.
– Так будет лучше всего.
– Ты можешь пожить где-то еще, не у родителей?
– Я не могу всю жизнь прятаться от Дерека или вечно жить у друзей.
– А я не могу отпустить тебя туда, где с тобой может что-то случится, черт возьми! – повысил голос он.
– Ну так, может, запри меня в этой комнате?! – заорала я.
Митчелл вскинул бровь, пытаясь понять, шучу я или нет, и, судя по блеску в глазах, был настроен решительно.
– Мне придется сделать это, если ты откажешься слушать голос разума. Знаю, ты не большая фанатка чокнутых мафиози, которые похищают женщин и держат их в плену, но, Ванесса, ты не поедешь в тот дом, пока эта тварь ходит по земле. Я никак