Четырнадцатого августа, в светлое, солнечное утро, Эндрю, пышущий здоровьем, полный огромного воодушевления, взлетел по лестнице этого дома с выражением человека, который собирается завоевать Лондон.
– Я новый врач комитета, – представился он курьеру в форме.
– Да-да, знаю, – сказал курьер отеческим тоном, и Эндрю заключил, что его, очевидно, уже ожидали. – Вам надо будет пройти к нашему мистеру Джиллу. Джонс! Проводи нашего нового доктора наверх в кабинет мистера Джилла.
Лифт медленно поднимался вверх, мимо коридоров, облицованных зеленым кафелем, многочисленных площадок, на которых мелькала все та же форма служащих министерства. Затем Эндрю ввели в просторную, залитую солнцем комнату, и не успел он опомниться, как ему уже жал руку мистер Джилл, который встал из-за письменного стола и отложил в сторону «Таймс», чтобы поздороваться с ним.
– Я немного опоздал, – с живостью сказал Эндрю. – Прошу прощения. Мы только вчера приехали из Франции. Но я хоть сейчас готов приступить к работе.
– Прекрасно! – Джилл оказался веселым маленьким человечком в золотых очках, воротничке почти пасторского фасона, в темно-синем костюме, темном галстуке, схваченном гладким золотым кольцом. Он смотрел на Эндрю с чопорным одобрением. – Присядьте, прошу вас. Не угодно ли чашку чая или стакан горячего молока? Я обычно пью что-нибудь около одиннадцати. А сейчас… Да-да, уже почти время.
– Тогда… – начал Эндрю нерешительно и вдруг, повеселев, докончил: – Может быть, вы расскажете мне все относительно моей будущей работы, пока мы…
Через пять минут человек в форме внес чашку чая и стакан горячего молока.
– Думаю, сегодня оно придется вам по вкусу, мистер Джилл. Оно кипело, мистер Джилл.
– Благодарю вас, Стивенс.
И когда Стивенс вышел, Джилл с улыбкой обратился к Эндрю:
– Вы увидите, какой это полезный человек. Он восхитительно готовит горячие гренки с маслом. Нам здесь, в комитете, редко достаются действительно первоклассные служащие. У нас ведь штат весь откомандирован из разных ведомств: из Министерства внутренних дел, Департамента горной промышленности, Министерства торговли. Я лично, – Джилл кашлянул со скромным достоинством, – из Адмиралтейства.
Пока Эндрю пил горячее молоко и нетерпеливо ожидал разъяснений насчет своих будущих обязанностей, Джилл вел приятную беседу о погоде, Бретани, о новых пенсиях гражданским чинам и пользе пастеризации. Затем встал и повел Эндрю в предназначенный ему кабинет.
Это была такая же просторная, уютная, солнечная комната, устланная теплым ковром, с чудесным видом на Темзу. Большая шпанская муха тоскливо и сонно жужжала и билась о стекло.
– Я выбрал для вас эту комнату, – сказал Джилл приветливо. – Пришлось немножко привести ее в порядок. А вот открытый камин для угля, видите? Зимой будет приятно сидеть подле него. Надеюсь, вам здесь нравится?
– Ну разумеется, комната чудесная, но…
– А теперь я вас познакомлю с вашим секретарем, мисс Мейсон. – Джилл постучал и открыл дверь в соседнюю комнату, где за маленьким письменным столом сидела мисс Мейсон, немолодая девица с приятным лицом, выдержанная, просто и изящно одетая. Мисс Мейсон встала и отложила газету.
– Доброе утро, мисс Мейсон.
– Доброе утро, мистер Джилл.
– Мисс Мейсон, это доктор Мэнсон.
– Здравствуйте, доктор Мэнсон.
У Эндрю слегка зашумело в голове от этого града приветствий, но он овладел собой и принял участие в разговоре.
Через пять минут Джилл ускользнул и на прощание ободряюще сказал Эндрю:
– Я пришлю вам несколько папок с делами.
Папки принес Стивенс, державший их с любовной бережностью. Стивенс был не только мастер готовить гренки и кипятить молоко, он был еще и лучшим во всем учреждении специалистом по раскладке бумаг. Каждый час он входил в кабинет Эндрю с папкой бумаг, которые заботливо укладывал в стоявшую на письменном столе лакированную коробку с надписью «Входящие», и в то же время жадно заглядывал в коробку с надписью «Исходящие», ища, нет ли там бумаг. Стивенса глубоко огорчало, если «Исходящая» оказывалась пустой. В этих прискорбных случаях он уходил расстроенный.
Растерянный, ошеломленный, раздраженный, Эндрю перелистал папки: протоколы заседаний комитета, скучные, бессодержательные, написанные неудобоваримым языком. Затем он энергично атаковал мисс Мейсон. Но мисс Мейсон, перешедшая сюда, по ее словам, из отдела мороженого мяса Министерства внутренних дел, располагала очень ограниченным запасом сведений. Она сообщила ему, что часы работы здесь от десяти до четырех. Рассказала о хоккейной команде служащих их учреждения, в которой она была помощником капитана. Предложила ему свой экземпляр «Таймс». Глаза ее молили Эндрю угомониться.
Но Эндрю не мог угомониться. Отдохнув и набравшись свежих сил за время поездки во Францию, он стосковался по работе. Он принялся чертить узор на ковре, с раздражением посмотрел в окно на Темзу, по которой суетливо сновали буксирные пароходы и плыли против течения длинные ряды угольных барж, с шумом бороздя воду. Потом пошел к Джиллу:
– Когда я смогу приступить к делу?
Джилл даже подскочил, так отрывисто был задан вопрос.
– Вы меня просто поражаете, мой милый доктор. Я дал вам столько папок, что вам хватит на месяц. – Он посмотрел на часы. – Пойдемте. Пора завтракать.
За порцией вареной камбалы Джилл тактично пояснил Эндрю, трудившемуся над отбивной котлетой, что ближайшее собрание не состоится и не может состояться раньше восемнадцатого сентября, что профессор Чэллис в Норвегии, доктор Морис Гэдсби – в Шотландии, сэр Уильям Дьюэр, председатель комитета, – в Германии, а его, Джилла, прямой начальник, мистер Блейдс, отдыхает с семьей во Френтоне.
В полном смятении вернулся в этот вечер Эндрю домой к Кристин. Мебель свою они сдали на хранение и, чтобы иметь время осмотреться и найти подходящее жилье, сняли на месяц маленькую меблированную квартирку на Эрлс-Корт.
– Можешь себе представить, Крис, они еще ничего для меня не подготовили! Мне предстоит целый месяц пить молоко, читать «Таймс» и старые протоколы, да еще вести длинные интимные беседы о хоккее со старухой Мейсон.
– Ты бы лучше ограничился беседами с твоей собственной старухой. Как мне здесь все нравится, милый, каким прекрасным кажется после Эберло! Я сегодня уже проделала маленькую экскурсию – в Челси. Видела дом Карлейля и галерею Тейт. У меня составлен целый план того, что нам с тобой надо проделать. Можно поехать пароходиком вверх до Кью. Подумай, мы увидим там знаменитый парк! А в будущем месяце в Альберт-Холле концерт Крейслера! Да, и мы должны посмотреть на памятник, чтобы узнать, почему все над ним смеются. И потом, здесь сейчас гастролирует нью-йоркская труппа… И было бы очень мило, если бы мы с тобой как-нибудь позавтракали вместе в ресторане. – Она протянула ему свою маленькую руку. Эндрю редко видел ее в таком веселом возбуждении. – Милый! Пойдем куда-нибудь обедать. На этой улице есть русский ресторан. Судя по виду – хороший. Потом, если ты не особенно устал, мы можем…
– Послушай! – запротестовал Эндрю, в то время как она тащила его к дверям. – Ведь ты, кажется, считалась единственным благоразумным человеком в нашем семействе! Впрочем, Крис, после тяжких трудов моего первого дня на службе я не прочь весело провести вечер.
На следующее утро он прочитал все бумаги на своем столе, подписал их и в одиннадцать часов уже слонялся без дела по кабинету. Но скоро ему стало слишком тесно в этой клетке, и он устремился за дверь, решив обследовать все здание. Оно показалось ему столь же мало любопытным, как морг без трупов, пока, дойдя до самого верхнего этажа, он не очутился вдруг в длинном помещении, частично превращенном в лабораторию, где сидевший на ящике из-под серы молодой человек в длинном грязном белом халате с безутешно мрачным видом полировал себе ногти и курил сигарету, от которой табачное пятно на его верхней губе становилось все желтее.
– Привет! – сказал Эндрю.
Минутная пауза, затем незнакомый молодой человек ответил безучастно:
– Если вы заблудились, так лифт – направо, третья дверь.
Эндрю прислонился к опытному столу, вынул сигарету и спросил:
– А вы здесь чаем угощаете?
Тут молодой человек в первый раз поднял голову, угольно-черную, тщательно причесанную и странно не гармонировавшую с поднятым воротником засаленного пиджака.
– Только белых мышей, – ответил он, оживляясь. – Листья чая для них весьма полезны.
Эндрю засмеялся, быть может, потому, что шутник был на пять лет моложе его. Он сказал в виде пояснения:
– Моя фамилия Мэнсон.
– Этого я и опасался. Так вы теперь включились в компанию забытых людей. – Он выдержал паузу. – А я доктор Хоуп. По крайней мере, раньше полагал, что я Хоуп. Теперь же я определенно бывший Хоуп.
– А чем вы здесь занимаетесь?
– Одному Богу известно и Билли Пуговичнику, то есть Дьюэру. Часть рабочего дня я сижу и размышляю. Но больше всего просто сижу. Иногда мне присылают куски разложившихся шахтеров и запрашивают о причинах взрыва.
– А вы отвечаете? – вежливо осведомился Эндрю.
– Нет! – резко возразил Хоуп. – Я… на них!
Это крайне неприличное выражение облегчило душу обоим, и они вместе отправились завтракать. Доктор Хоуп пояснил, что завтрак здесь – единственное занятие в течение рабочего дня, которое помогает ему сохранить рассудок. Хоуп изложил Мэнсону и многое другое. Он был сотрудником исследовательского отдела Кембриджского университета и попал сюда через Бирмингем, чем, вероятно, и объясняются, добавил, ухмыляясь, Хоуп, его частые выходки дурного тона. Его «ссудили» комитету благодаря настояниям профессора Дьюэра, чума его возьми! Он здесь выполняет чисто техническую работу, самые шаблонные обязанности, которые с тем же успехом мог бы выполнять любой сотрудник лаборатории. Хоуп говорил, что его просто сводят с ума бездеятельность и косность комитета, который он сжато и выразительно называл «Утеха маньяков». То, что делается в этом комитете, типично для всех исследовательских учреждений в Англии: ведает ими кворум влиятельных болванов, слишком поглощенных собственными теория