связи…
Точно! Память услужливо выбрасывает слово «телеграф». Демчинский – тот самый инженер, бросивший карьеру ради романтики флота!
– Подождите!.. – почти кричу я ему вдогонку. – Владимир Николаевич, вы ведь до войны телеграфистом были? – Я тут же понимаю, что сморозил глупость.
Аполлоний укоризненно качает головой, но уже поздно.
Демчинский удивленно оборачивается:
– Нет, хотя… Работал инженером у «Сименса и Гальске». – Мичман останавливается в дверях. – А мы с вами разве знакомы? – прищуриваясь, всматривается в мое лицо.
– Я о вас слышал, Владимир Николаевич. Вы обо мне вряд ли… – добавляю я и, не давая ему опомниться, продолжаю: – Скажите, а с телеграфным делом на эскадре совсем худо? Специалисты по работе с новыми аппаратами на всех кораблях имеются?
Столь неожиданный поворот явно застает Демчинского врасплох. Тот вопросительно смотрит на Матавкина, который успокаивающе кивает, затем вновь на меня.
Да ладно ты, мичман, не дрейфь! Все свои!
– Специалистов на кораблях хватает… – нехотя отвечает мичман. – Но система организации такова, что во главе стоят люди, зачастую несведущие. – Минные офицеры, – добавляет он, чуть подумав. – Если бы настройка аппаратов была отдана инженерам… – Демчинский беспомощно разводит руками. – Но это невозможно, иначе придется менять всю структуру.
Все ясно. А во время боя даже командования не смогут передать Небогатову по телеграфу. Все станут делать по старинке, посылая сигнальщиков на убой! Одного за другим на горящую палубу, под осколки…
– Не изволите чаю, Владимир Николаевич? – сглаживает Матавкин неловкую паузу.
– Благодарю вас, но бегу! – Демчинский еще раз недоверчиво оглядывает меня и молча откланивается.
Аполлоний явно хочет что-то спросить, однако воздерживается. Я тоже не спешу делиться выводами. Молчание затягивается.
– Ну-с, давайте взглянем на письмо! – вторично нарушает он тишину.
Разворачиваю гербовую бумагу с орлом. Пробегая несколько строк с витиеватостями вроде «соизволилъ отдать следующий приказъ», наконец, разбираю корявый почерк:
«…Поручикъ Смирновъ Вячеславъ Викторовичъ назначается в штабъ II эскадры Тихого океана Его Императорского Величества в должности младшего офицера.
Подписано: З.П. Рожественский.
Пятое мая одна тысяча девятьсот пятого года».
Приехали. Кстати, подписи Колонга нет. Хотя вроде должна… А личное дело? А как быть с тем фактом, что меня вообще нет, и не то что в списках армии, вообще в этом времени «нетъ»?..
– Еще что-то… – вытаскивает записку из конверта Матавкин. Разворачивая, отдает мне. Читаю: «Назначение выдано Вамъ для внутреннего пользования на эскадре. Приказъ по эскадре не объявлялся».
То есть я «как бы» поручик и «как бы» при штабе? Ловко. Бумага «на предъявителя»? Вспоминается почему-то писулька миледи из «Трех мушкетеров: «То, что сделал предъявитель сего, сделано по моему приказанию и для блага государства. Ришелье».
Нет, ну а чего ты хотел? Посвящения в русский офицерский корпус? Жирно не будет для вчерашнего утопленника?
– Поздравляю, Вячеслав Викторович! – Матавкин крепко жмет руку, улыбаясь. – Теперь вам будет значительно проще. А в премудрости здешние я вас постепенно посвящу, не волнуйтесь.
Когда посвящать станешь, Аполлоний? Сегодня пятое, до сражения девять дней… Или не будет у нас сражения?
Кстати, а как быть с адмиральским обедом? Не пора ли?
– Аполлоний… Михайлович!.. – Нет, поразительно невозможная штука это «выканье»! Сейчас и поинтересуюсь, кстати, можно ли здесь на «ты». – Скажите, а…
Вновь стук. Сегодня что, день открытых дверей?
Входит портной унтер, неся в руках солидную кипу. Так быстро? Наверняка нашел нужный размер, уверен, даже подшивать не пришлось!
– Строевая форма… – раскладывает тот передо мной вещи. – Парадной и зимней не нашлось, ваше благородие… Погоны… – Унтер кладет отдельный сверток. – Едва разыскал, у нас все больше морская… Ботинки вот тоже принес…
При взгляде на разложенное добро у меня отвисает челюсть. Поднимаю новенький китель. В нос ударяет едкий запах нафталина, и я не выдерживаю: пчхи!.. Строевая форма не походит на здешнюю. Во всяком случае, у местных она другая!
– Ежели велика будет, можно будет ушить, ну а мала… – недовольно косится унтер. – Другой нету, один номер. Да и ентот случайно оказался, весь склад перерыл… – Матрос явно медлит, стараясь задержаться. «Словно официант чаевые клянчит или портье в гостинице…» – мелькает у меня. И точно.
– Спасибо, братец, расстарался! – Матавкин наливает чарку. – Держи вот!
– А за это благодарствую, ваше благородие! – мигом расцветает тот. – Вот это по-нашенски! – опрокидывая голову, бубнит унтер. – За здоровья ваших благородий! – одним глотком приканчивает он содержимое. Однако стакана не ставит, косясь в сторону стола.
– Давай, давай! – добродушно улыбается Матавкин. – Не наглей!
– Слушаюсь! Не стану, господин доктор… – с сожалением возвращает посуду на место. – Ежели что, знаете, где искать…
Мне не терпится примерить мундир, и я срываю осточертевшие брюки. Короче и комичней которых не придумать… Наконец-то есть нормальная одежда, не то я как гадкий утенок!
– Это мундир берегового состава. Видимо, Зиновий Петрович решил сделать вас поручиком по адмиралтейству, – задумчиво произносит Матавкин.
Строгие черные брюки приходятся впору: «Сшиты будто на меня!» Облачаюсь в темно-синий китель, торопливо застегиваю пять пуговиц. Серебряные! Фуражка с белым верхом чуть велика, но на голове держится, и лады. Ботинки… Мой сорок второй с половиной – извечная головная боль. И сорок третий велик, и сорок второй жмет… Однако либо сто лет назад была другая мерка, либо… Эти садятся, будто влитые. Тщательно их зашнуровываю. Беру перчатки…
– Повседневно их не носим, Вячеслав Викторович. Это парадные! – улыбается Матавкин. – Кортика вот только вам недостает… – Что-нибудь придумаем с ним, я надеюсь! – Врач задумывается.
Прохаживаюсь взад-вперед, испытывая ни с чем не сравнимое удовольствие. Кого не водили по броненосцу в тапочках, тому не понять… Новые ботинки поскрипывают мягкой кожей, тело неожиданно само приобретает выправку. Правильно говорят: не человек делает имидж, а он человека!
– Ничего не упустили? – с интересом наблюдает Аполлоний.
– Вроде бы… Нет?.. В зеркало хочу поглядеть!..
– Точно не забыли? – В голосе врача неприкрытое ехидство.
«Что опять не так?.. Растерянно обвожу взглядом пространство. – Рому разве еще хлебнуть да сигарету выкурить… Три дня без никотина, ни в какие ворота! Так и завязать недолго!
– Аполлоний… Михайлович! Не томите: что такое?
– Вы в каком военном чине состоите?
– Лейтен… Поручик?
– И как же об этом догадаются окружающие?
А-а-а-а! Погоны!!! И как я запамятовал?! Точно, никакой из меня офицер… Гражданская тряпка ты, вот кто, Слава!
Пристыженно разворачиваю сверток. Два серебряных погона, три таких же звезды на каждом… Красная полоска.
– Давайте помогу! – Матавкин прикрепляет их на место. – Теперь готово! – скептически оглядывает меня, отступая. – Можно и вам показывать! – достает из шкафа небольшое зеркало.
Мать моя… На меня смотрит конкретно небритая личность в шикарной форме поручика Российской империи. С мордой, будто мундир этот он с кого-то как минимум стянул. И хорошо еще, если с живого… И в таком виде идти на высокий обед?!
В панике поворачиваюсь:
– Помазка лишнего со станком нет у вас?.. Ох уж мне это «выканье». Но сейчас не до этого!
В моем голосе столько страдания, что Матавкин, конечно, сжаливается:
– Есть запасной набор, секунду…
Через четверть часа выходим из каюты. Матавкин – чему-то весело улыбающийся. Я же – с покорябанным лицом, пахнущим в радиусе мили одеколоном вековой давности. Гляжу на весельчака, и меня разбирает досада. Дал бы тебе электробритву – поглядел бы, как с ней управишься… Но тоже разбирает смех: какой-никакой, а первый мученический опыт с опасным лезвием… И как они жили здесь, в такой глуши?
На верхней палубе в нос ударяет едкий запах. Поднимаем головы – возле трубы собрано подобие лесов, несколько матросов закрашивают желтый черным. Другие проделывают ту же процедуру с ближайшей мачтой.
Ни фига себе! Началось, что ли? Оперативненько! Значит, все же серьезно ко мне прислушался?
– Утром, еще до… – запинается Матавкин, – до недавних событий было дано распоряжение по эскадре.
Щурюсь на море – и точно! На «Орле» уже обе черные, у «Жемчуга» из трех желтеет лишь одна.
Двое матросов козыряют, проходя мимо, ладонь привычно летит к виску. Те смотрят удивленно, но, естественно, молчат.
– Что вы делаете? Два пальца, не всю ладонь! – злобно шипит Матавкин.
– Осел я!.. – ругаюсь внутри последними словами. И ведь знал! Вот они, условные рефлексы…
Следующих приветствую, как положено. Даже чересчур.
– Расслабьтесь вы и делайте это естественней! – вновь ворчит врач.
– Постараюсь…
Вот и адмиральские покои: врач достает часы. У вахтенного незнакомое лицо, однако мне он ничуть не удивляется. Выражение приветливое:
– Зиновий Петрович ждет вас, господин поручик… И вас, Аполлоний Михайлович! Входите! – распахивает дверь.
Проходим через кабинет, где велись вчерашние посиделки, и оказываемся в самой каюте. Бегло осматриваюсь. Здесь убранство гораздо роскошней. Огромный восточный ковер на весь пол, несколько красивых кресел, вдоль стен пара диванов. Как и остальная мебель, они из привычного уже красного дерева. В глаза бросаются гигантские напольные часы в золотой оправе. Пожалуй, больше вот этих в своей жизни не встречал. Разве Кремлевские куранты… Интересно, их бой и в Японии слыхать или только на эскадре? В кадке по соседству чахнет от жары ветвистое дерево. На первый взгляд напоминает лимон… Огромный стол в центре покрыт белоснежной скатертью на три персоны, во главе по-царски восседает сам. Переодетый уже в обычный, повседневный китель. Раскрасневшееся лицо хмуро и сосредоточенно. Как раз в этот момент вытирает салфеткой пот со лба. Запах свежей краски не считается с чинами и хозяйничает тут вовсю.