– Повоюем, коллеги!
– Господа, а во Владивостоке есть приличный оперный театр?
– Театр военных действий разве что…
Взрыв хохота.
Громкий стук о стол:
– Я еще не закончил… – Гомон моментально стихает. Игнациус внимательно оглядывает лица, на секунду задерживаясь на моем. Наши глаза встречаются. Но лишь на какую-то секунду, в следующее мгновение взгляд убегает дальше. – Самое важное и необходимое для всех нас… для объединенной Тихоокеанской эскадры… – Его голос звучит тихо, почти неслышно, но крайне внушительно…
Пол начинает проваливаться. Держусь на ногах с огромным трудом, к горлу подбирается что-то из района желудка. Кошмарно мутит… Только не здесь, не сейчас!.. В отчаянии пытаясь взять себя в руки, изо всех сил щипаю плечо. Помогает, на пару мгновений сознание возвращается.
– …Совершить прорыв во Владивосток без боя, доведя все вымпелы до берегов России. – Худенькая фигура Игнациуса расплывается в моем помутившемся сознании. – Наша задача – порт Владивостока. У меня все, господа, прошу простить!.. – Он протискивается сквозь толпу, быстро исчезая в дверях.
Выскакивая почти вслед за ним, последним усилием я перегибаюсь через леера… Спустя минуту, когда становится чуть легче, с трудом открываю глаза. Бушующее море поочередно накатывает огромные волны с белеющими на макушках пенными барашками. Зеленоватая муть почти закрывает горизонт, и не понять – где кончается небо, а где начинается водная стихия… Новый приступ подкатывает, и я бессильно опускаю голову, впившись ладонями в ограждение борта.
Дружеская рука ложится на плечо, и, даже не оглядываясь, я хорошо знаю, кому она принадлежит.
– Идемте ко мне в лазарет, я помогу.
Море, не на шутку разбушевавшись, похоже, решило приостановиться и не доводить до греха, устраивая апокалипсис. Шторм хоть и не прекращается, но больше не усиливается.
Всю ночь на двенадцатое эскадра шла в полной темноте. Наутро объявились первые потери: в колонне внезапно не обнаружилось замыкающего крейсерский строй «Владимира Мономаха» с миноносцем «Громкий». Оба шли замыкающими. Судя по услышанному мной за так называемым «завтраком», в который я не смог проглотить ничего, Рожественский буквально рвал и метал, устроив натуральную истерику. Публично пригрозив разжаловать почему-то несчастного де Колонга в матросы. Распорядившись в итоге отрядить на поиски пропавших часть крейсерского отряда. К полудню провинившиеся были торжественно доставлены обратно, причем «Мономах» в качестве наказания до конца дня поставлен по нашему правому борту, в кабельтове расстояния. И его двухтрубный силуэт в мои редкие визиты на палубу, вплоть до самых сумерек, не покидал позорного столба.
Согласно распоряжению Рожественского, пары в котлах приказано держать: крейсерам на шестнадцать, броненосцам на тринадцать узлов. Тем не менее весь день эскадра имеет ход лишь одиннадцать… Адмирал подгоняет время? Согласно каким-то своим расчетам? Для меня это так и остается неясным.
Каким-то непостижимом для меня образом обстановка на корабле в корне изменилась: я вижу вокруг себя лишь сосредоточенные угрюмые лица, на которых нет ни тени от былой расслабленности. Шустро пробегающие мимо исполнительные матросы, подтянутые, серьезные офицеры… Вся орудийная прислуга попеременно дежурит возле орудий уже вторые сутки, не покидая места даже на время приема пищи. Несмотря даже на моросящий временами дождь. Тревога и напряжение чувствуются повсеместно: в каждом брошенном взгляде, движении, интонации голоса…
Облюбованный мною задний мостик почти пуст. Лишь вахтенный с биноклем упорно обшаривает горизонт. Что он пытается разглядеть в такой мгле? Не различить даже хвоста колонны. Изо всех сил стараясь прогнать накатывающие симптомы укачивания, я то и дело больно щиплю себя за ногу. Ненадолго это помогает, но нога, похоже, уже совсем синяя… Срок двойной порции имбирного корня, выданного мне Матавкиным, похоже, заканчивается…
– Добрый день, господин поручик! – Знакомый звонкий голос позади. От неожиданности я вздрагиваю, оборачиваясь… Ба!.. Да это же сам Демчинский! Сколько лет, сколько зим!
Вид у него усталый, но… «Довольный?.. Мне не кажется?..» Единственное улыбающееся лицо на корабле, встреченное мною за сегодняшний день. Сияет, аки пятак медный… Начищенный причем. Ну-ка, иди-ка сюда.
– Здравствуйте, господин мичман!.. – Пошатываясь, подхожу я почти вплотную, стараясь не упустить добычи. Однако тот и не думает исчезать. Похоже, человека явно распирает по швам. «Интересно, с чего бы? Точно с ума не сошел?» – Как ваши успехи? – немного оторопело добавляю я.
Тот некоторое время с хитрецой смотрит на меня, затем, как видно, не выдержав, срывается:
– Об отставших ночью кораблях – слышали?
– Ну… Вот один из них… У нас по правому борту!.. – киваю я на отчаянно кочегарящего «Мономаха». – И?..
– А то, господин поручик, что если бы не запрет командующего телеграфировать… – Демчинский буквально светится от счастья, – то искать крейсер – точно не понадобилось бы! Устойчивый обмен сообщениями в радиусе семидесяти миль, и это почти для всех кораблей эскадры! – От эмоций тот громко хлопает себя по коленке.
Хм… Интересно. И прям для всех-всех?.. И устойчивый?! Не верю! Превозмогая тошноту, я отчаянно пытаюсь собраться с мыслями…
То ли от вида собеседника, то ли углядев сомнения на зеленеющем его, то бишь моем, лице, но тот все же убавляет пыл:
– Ну… Почти для всех. – Улыбку сменяет скорбное выражение. – Проблемы с телеграфированием остаются на «Николае» и «Нахимове»… И броненосцах береговой обороны… До них не успел добраться… – Мичман виновато разводит руками. – Вчера был отдан приказ, запрещающий использовать передачу…
– А что с приемом? Получали какие-нибудь сигналы? – В ногах появляется предательская слабость, и я хватаюсь за ближайшую точку опоры. Которой неожиданно оказывается матрос-сигнальщик.
Заметив мое состояние, мичман абсолютно серьезно произносит:
– Два часа назад были получены первые незнакомые знаки. Примерная дистанция: сто тридцать – сто пятьдесят миль до передатчика. Вам надо сходить в лазарет, господин поручик… – сквозь вату в ушах доносится до меня участливый голос. – Давайте я помогу спуститься…
Когда я вновь поднимаюсь на палубу, над морем вовсю сгущаются сумерки. Солнца не видно, и его присутствие угадывается лишь намеком – по светлому отблеску у горизонта. Где-то там, на самом краю свинцового покрывала неба.
Эскадра из тридцати вымпелов медленно вползает в Корейский пролив, чтобы завтрашним днем подойти к своему возможному кладбищу – Цусимским островам.
Время – далеко за полночь. Не видно ни зги. Хотя что такое эта «зга» – я понятия не имею. Знаю лишь такое выражение с самого детства. Употребляемое, как правило, в книгах про море. Вот и пользуюсь.
Как ни всматриваюсь, не могу различить ничего за бортом. И каким образом задние мателоты угадывают направление – для меня остается загадкой. Передвигаться по палубе при такой качке становится опасным для жизни – волны то и дело перехлестывают через корпус корабля, грозя смыть незадачливого недотепу за борт. Меня… Не успеваю я спуститься с мостика, как ледяной душ немедля окатывает меня с головы до ног, не оставляя сухого места. Брр… В довершение всего – я позорно поскальзываюсь, безнадежно шмякаясь о дощатый настил.
Потирая ушибленную пятую точку и вполголоса матерясь, я буквально «сливаюсь» в нутро корабля подобно воде, спускаемой в керамическую емкость.
Поздний час, но броненосец и не думает засыпать: в полумраке коридора слышен топот ног, мелькают причудливые тени, искажаемые скудным освещением. Прохожу, отчаянно обтекая, мимо группы матросов – те о чем-то взволнованно перешептываются в углу…
– Ваше благородие!..
– Да?.. – останавливаюсь, удивленно оборачиваясь. Не часто ко мне обращаются нижние чины.
– Скажите вот… – Молоденький паренек неуверенно переминается с ноги на ногу. Наконец набравшись храбрости, решается: – Ваше благородие, япошки – они ведь не проворней нас? Разобьем их, чужеядов хобякских?..
У парня веснушчатое лицо и смешной говор, какого давно не встретишь в моем времени. Наверняка – из трюмных, как и остальные: чумазые лица, робы измазаны маслом. Ждут ответа.
«Чужеяды хобякские» – сильно сказано, надо будет запомнить!..
– Тоды с мостика говорили, что адмиралу секрет сказывали… – подключается второй, делая шаг вперед. Квадратное лицо его колоритно дополняет угрюмый взгляд. В мутных глазах читается подобие вызова, хоть и тщательно скрываемого. – Как их получше разнести, нехристей. Послушали его высокоблагородие вас? Победим ведь?
Врать – бессмысленно, на меня глядят отнюдь не идиоты. Отделаться чем-то фальшивым, вроде советского: «Партия в бой зовет», – тоже никак не получится… Раскусят. Да и не хочу я обманывать вас, парни. Не мне это делать перед вами, принявшими мученическую, страшную смерть… Всего лишь через два дня. Поэтому…
– Каждый должен хорошо выполнять то дело, на которое поставлен… – Я пристально смотрю в глаза угрюмого. – Адмирал – умело командовать, комендор – метко целиться… Быть на своем месте, делая вклад в общее дело. Тогда… – К горлу неожиданно подкатывает ком, и, кажется, вовсе не от морской болезни. – Тогда и никакой японец нам не страшен, мужики. А его превосходительство… – Уже собираясь идти дальше, я все же останавливаюсь. – Его превосходительство сделал все, чтобы мы увидели родные берега. Остальное – не от него зависит…
Спиной ощущая провожающие взгляды, я все же не оборачиваюсь, продолжая шагать по длинному коридору, то и дело задевая стены от качки. «Вам-то хоть есть куда стремиться, а вот мне… Мне некуда. Мой родной город хоть и нарисован на карте Российской империи, и даже узнаваем в некоторых местах… Только вот нет там никого, как и во всем вашем мире… Кто хоть чуточку может быть для меня родным. Нет, и не скоро появится…
Единственный близкий мне человек во всей вселенной – Матавкин, и ноги сами приводят их мокрого обладателя к здравпункту.