То ли еще предстоит… Я задумываюсь. Ну прорвемся во Владик… Ну сойду я на хмурые дальневосточные берега… Дальше-то – что?.. Неподалеку от меня, у поврежденной шестидюймовой башни, вновь собираются офицеры. Старший артиллерист Владимирский, размахивая руками, что-то активно объясняет присутствующим.
…У каждого из них будет возможность съездить в отпуск, повидать близких. А мне что делать? Куда податься? В родной Томскъ валить по Транссибу разве что? Где даже автомобиля еще не видели? Допустим, приеду… От размышлений меня отвлекает Владимирский. Не удовлетворившись словами, он, чертыхнувшись, забирается внутрь. Доносятся лишь: «…зможно наведение, черт возьми!.. Сейчас сами увидите…» Звуки из башни поразительно напоминают сцену из фильма про Буратино. Когда тот прятался в кувшине, в харчевне.
На чем я?.. Ах да… Приеду такой в Томскъ. И чего? Разве что коттедж себе отгрохать, мечту всей жизни? Пользуясь дешевизной и доступностью? Так опять же – в семнадцатом отымут и самого – к стенке… Вот на этом месте – стоп! А если… Я отхожу немного в сторону: башня со скрипом начинает поворачиваться. Как там красавица «Аврора»? Цела? А император всея Руси, прослышав о будущем, как отреагируют? А, Слава?.. По спине у меня пробегают мурашки. Эка куда замахнулся! Хотя… Коли Рожественский меня с ним и сведет, как адмирал-победитель, то…
Повернувшись немного, башня со стуком останавливается, словно наткнувшись на препятствие. После небольшой паузы, чуть помедлив, отъезжает обратно.
– Два градуса, да… Но стрельбу вести можно!.. – Голос Буратино из горшка обретает реальные черты Владимирского, довольно высунувшегося наружу. – И что, что заклинило?.. Я из нее еще по дворцу японского императора стрелять буду, вот увидите! – Выйдя из бронированного колпака, он нежно похлопывает его, будто бок любимого коня.
Отчего-то после его слов мне становится совсем не по себе. Слишком много аналогий лезет в голову. Куда ты стрелять собрался? Не знаю, как там с Токио, но по Зимнему в Петрограде уже палили… Через двенадцать лет. И кто знает, доберись «Князь Суворовъ» обратно – не он ли возьмет на себя эту скромную миссию? Всякое может быть. Остались сутки пути. А ну как со мной что-то случится? Меня будто озаряет. Теперь, когда проход эскадры во Владивосток превратился в самую настоящую реальность, многое изменилось… Очень многое. И раз уж ты взялся менять прошлое, то делай это до конца. Все еще только начинается! Мы еще поборемся с тобой, Слава… Встрепенувшись, я бодро сбегаю по трапу внутрь корабля. Больше суток уже не был в каюте… Матавкина. В моей теперь каюте… Знакомая дверь, поворачиваю ручку…
Все по-прежнему: ободранные стены, стол с диваном… Казенный уют купе поезда дальнего следования. Только… Матавкина тут больше не будет. Никогда.
Где-то, помню, валялся карандаш… Среди книг, стопкой сложенных на полу, отыскиваю чистый лист бумаги. Немного смят, но сойдет. На секунду задумываюсь, затем сажусь за стол.
Через три часа, стоя на кормовом мостике, внутренне удивляюсь собственному спокойствию, с интересом наблюдая за морем. Депрессию с апатией сменили откуда-то появившийся пофигизм и банальное наплевательство. Абсолютно на все. Среди прочего в голове упорно зреет мстительная мысль: «Раз уж ты, прошлое, так со мной обходишься, лишая меня друзей… То и я, уважаемое, не буду с тобой церемониться. И получишь ты у меня сполна – по полной программе!..»
Оказывается, пока я писал письмо Рожественскому, миноносцы успели загрузить углем. Все случилось крайне быстро: четыре броненосца довернули вправо, сбросив ход до самого малого, к каждому с обоих бортов пристали по два миноносца. Никаких катеров, никакой волокиты. «Суворовъ» лишь чуть подрабатывал машинами, держась против волны. Матросы просто перебрасывали мешки на суденышки, где они тут же исчезали, дружно подхватываемые командами малолитражек. Поднявшись на палубу под конец операции, я с восхищением наблюдал героя Цусимы, командира миноносца «Буйный». Того самого Коломейцева, что в другой ветке истории спас раненого адмирала и две сотни ослябцев под огнем неприятеля. Вместе с «Бравым» тот принимал уголь с нашего «Суворова». Ожидая увидеть уверенного в себе морского волка, я был несколько разочарован: невзрачного вида офицер с нелепо торчащей бородкой, где-то чересчур суетящийся, где-то – невпопад отдающий команды… Скромно стоя на палубе своего кораблика, он неуверенно поглядывал на возвышающегося над ним флагмана… Один из неловко брошенных мешков рухнул совсем неподалеку, просыпавшись прямо у его ног. Не говоря ни слова, командир просто отошел в сторону, продолжая молча наблюдать за погрузкой. Я с глубоким уважением смотрел на этого человека. Пусть и не случилось Цусимского сражения, командир Коломейцев… Но я-то точно знаю, кто ты на самом деле. Рожественскому до самой земли тебе поклониться надо, человечище… И не ему сейчас гордо стоять на мостике, поглядывая на тебя свысока…
Пока догоняли ушедших вперед, слева по борту показался одинокий дымок. Кто-то потерявшийся, из наших? Или разведчик японцев? Все бинокли моментально наводятся на горизонт, но тщетно: не увеличиваясь, тот вскоре растворился в туманном мареве.
Постепенно мы настигаем колонну. Пока проходим вдоль нее, обгоняя, я ошеломленно рассматриваю повреждения: замыкает строй «Урал» – корабль невоенной осанки, в борту видна пара крупных пробоин, с десяток более мелких. В районе боевой рубки отчетливые следы пожара. Следом идет «Донской» – высокобортный старик, дым от него значительно гуще остальных – тяжело приходится бедняге. Корпус также с пробоинами. «Алмаз» и «Изумруд» несут на себе более серьезные следы вчерашнего боя: там и тут в бортах видны отверстия, у «Изумруда» сбита стеньга передней мачты – перекошенная, беспомощно болтается на тросах. Больше всех досталось «Олегу» – крейсер будто помят, борт пробит во многих местах. В носу бедняги, там, где должны быть якорные клюзы, зияет огромная дыра с разорванными краями. Краска во многих местах обгорела, обнажив светлую грунтовку… В строю почему-то нет «Мономаха», и внутри меня что-то екает, включая память: «С «Мономаха» передали, больше одиннадцати узлов держать не смогут…» Вспоминаю, что и Вырубов что-то говорил про ночной взрыв вдали…
Броненосцы выглядят хуже на целый порядок: низкобортные «Апраксин» с «Сенявиным» будто побывали в камнедробилке, после чего их долго поджаривали на открытом огне… Чуть получше смотрится «Наварин» – хоть и видно, что горел, но пострадал меньше. На «Сисоя», шедшего вчера в кильватере «Николая», страшно смотреть даже отсюда: виден хаос обломков на верхней палубе, искореженные трапы, поврежденная во многих местах палуба… Обе мачты отсутствуют – задняя снесена полностью, передняя торчит, будто сломанная кость, наполовину. Трубы во многих местах пробиты осколками, у носовой башни оторвано левое орудие, правое беспомощно опущено. Перед глазами немедленно встает вчерашняя картина: объятый огнем броненосец в кильватере обреченного «Николая», почти скрытый за светящимися фонтанами, ежесекундно взмывающими у борта. Но все же продолжающий упорно отстреливаться, соблюдая свое место в строю… Держись же, старик, осталось совсем чуть-чуть!.. Только не отставай, не теряйся!
На мостике рядом угрюмо стоят несколько офицеров – как и я, также подавлены увиденным, переговариваются вполголоса:
– Слышал, Озеров тяжело ранен… – Редькин угрюмо теребит ус.
– Не мудрено – на «Сисое» живого места нет… – Вахтенный Фомин нервно курит, делая затяжку за затяжкой. Втянув дым в последний раз, мичман щелчком выбрасывает папиросу, тут же вновь доставая портсигар. – Еще десять – пятнадцать минут кучного огня – и… – Он не договаривает, прикуривая. – Как считаете, пойдут японцы вдогонку?
– Скоро мы все об этом узнаем, Владимир Юрьевич… – Редькин подносит к глазам трубу, задумчиво вглядываясь в горизонт. – Остались сутки пути… Как и угля – на сутки при таком ходе. – Лейтенант морщится, словно от зубной боли. – Завтра в это же время мы должны подходить к Владивостоку. Если выдержим одиннадцать узлов, конечно…
– «Громобой» с «Россией» должны помочь…
– «Громобоя» не будет, выйдет только «Россия»…
Редькин почему-то вновь морщится, скалясь. Только сейчас замечаю, что китель сидит на нем как-то скособоченно, а движения – скованны и натужны. Ранен?
– Отчего же? Откуда такие сведения?..
Удивляясь, Фомин смешно привстает на цыпочки. Забавно напоминая мне мультяшного Кролика Роджера.
– Все говорят, но никто ничего не знает… Тем не менее слух – оттуда! – Лейтенант поднимает палец вверх.
Быстро тут все разлетается… У вас… Вроде только Рожественскому успел доложить, да и то – в полуобморочном, так сказать… Сбегая вниз по трапу, я совершенно забываю про отсутствие его нижней части и едва не лечу кубарем. Состоянии… – Спрыгивая вниз, наконец оказываюсь на палубе. В затылке услужливо отдается тупая боль – хоть туман в голове немного и рассеялся, но контузии, похоже, так быстро не проходят.
Сделав несколько шагов, останавливаюсь у входного люка, пропуская что-то выносящих оттуда матросов. При виде меня те странно переглядываются и словно… Боятся чего?..
Итак… Письмо о судьбах России Рожественскому написано. С обязательной пометкой в случае обнаружения на мертвом мне: «Лично въ руки, вскрыть в порту Владивостока». Я похлопываю себя по груди: твердый конверт упруго пружинит в ответ. Эскадра, сделав крюк, повернула к родным берегам. От меня здесь больше ничего не зависит, японцев на горизонте не прослеживается. Если не учитывать ночного бессознательного состояния, не сплю я уже вторые сутки, будучи контуженным… Матросы в количестве двух явно медлят выходить, рефлексируя и отчаянно менжуясь. Что такое?.. А ну-ка…
С силой хватаю ближайшего за робу, подтягивая к себе. Либо у парня несколько огромных грыж бутылочной формы, либо… И точно: мигом подавив вялое сопротивление, нащупываю твердую структуру. Ай-яй-яй…
– Ваше благородие, пощадите!.. – На рябом лице ворюги плаксивое выражение. – Христом Богом клянусь…