– Ну, полно выть, словно собака! Натворил дел, теперь отвечай. Что матери-то её скажешь, как в глаза посмотришь? А отцу? Лишил их дочери за здорово живёшь…
Семён не слышал его. Как в тумане он вышел вслед за участковым из дома и спокойно позволил посадить себя под замок. Утром влез в казённую машину, которая умчала его из родного села теперь надолго…
Следствие не заняло много времени. Всё было ясно, как божий день. Умерла от побоев. А вернее, даже не так, причиной смерти явился сердечный приступ, спровоцированный побоями. Так что и расследовать особенно нечего. Подозреваемый вину свою не отрицал, и быстро признал себя виновным. Сказал, приревновал, мол, и дело с концом. Обычное дело, чего копаться? Какая разница, к кому, и так далее? Он же убил, а уж зачем, его дело. Всё документы быстро передали в суд, и, учитывая добровольное признание и всяческую помощь следствию, а также положительные характеристики с места работы, назначили наказание не очень суровое, но достаточное, чтобы поразмыслить о дальнейшей жизни. Семён, терзаемый неослабеваемым чувством вины, счёл его даже за благо.
Он не догадывался, что в деревне его жалели, наслышанные о подвигах жены на любовном фронте. Считали, что это она довела мужика до ручки. Сельчане удивлялись, что Семён жил, как слепой, но так как прямых доказательств Марининых хождений на сторону не было, все разговоры сводились к сплетням и слухам. У сильного, как известно, всегда бессильный виноват. Но Семён, охваченный раскаянием, ничего этого не знал и не слышал. Потеря любимой жены плохо подействовала на его рассудок, вызвав что-то вроде помутнения сознания. На суде он вёл себя смирно, чем подкупил даже судью, и она прониклась к нему почти материнской жалостью. Адвокат Семёна попытался добиться от подзащитного признания, что жена гуляла систематически, но Семён категорически отверг это. Увещевания и угрозы не помогли, и адвокат махнул на Семёна рукой, предоставив всему идти своим чередом. Всё завершилось быстро и аккуратно, дело закрыли и сдали в архив, а Семён отправился отбывать наказание в/8 места не столь отдалённые.
Известие о смерти Марины от руки мужа быстро облетело весь леспромхоз. Гриша узнал одним из первых, на планёрке. Директор объявил об этом буднично и просто, будто речь шла о корове или лошади. Велел выписать денег на похороны от профкома, ну и собрать, кто что может. Гриша сидел, опустив голову, слушал монотонную речь директора. Закралась шальная мысль, что это не из-за него, она ведь дома была, на больничном, а так избить можно только в приступе сильной ярости. А откуда возьмётся такая ярость, спрашивается? Только из увиденного своими глазами. Значит, привела ещё кого. Пока мужа нет дома. То-то она в последнее время всё кочевряжилась, нет да нет. Замену, небось, ему нашла. Надоел, значит. Все бабы такие, лживые, лицемерные, глупые… Но беспокойство не отпускало – есть его вина. Вряд ли кто у Маринки ещё был, он бы это понял. Просто бросить его хотела, завязать. А он прицепился, не отпускал. А чего прицепился? Жена дома молодая ждёт, не дождётся. Льнёт к нему, любит… Что надо было? Но, как Галка утонула, глупо так, нелепо, тоска его снедает, гложет, кошмарами ночными мучает, покоя не даёт. Что-то в Ульяне его отталкивает, пугает. Что, и сам не поймёт. Но взглянет она иногда, думая, что он не видит, и у него сердце сжимается. Не любила Ульяна Галку, ох, не любила! Хотя что с того? За что ей любить-то её? А что утонула, так это несчастный случай. Страшно, но так уж на роду написано видно было. И ничего не поделаешь. Но после её смерти как отворотило Гришу от Ульяны. Он и женился-то, чтобы разговоров не было. Порядочного из себя корчил. Обещал, значит, обещал. А душа уже не лежала. Каждый раз будто холодом могильным от Ульяны веяло, когда в постель ложились. От того и к Маринке прикипел, от тоски. Тепла человеческого захотелось. А так сны его терзают, будто русалка Галину на дно тянет, он спасти хочет, протягивает руку, но русалка скалиться, лицом поворачивается, и он видит – лицо-то Ульянино! Она хохочет, а он руку Галины отпускает и в страхе просыпается. Вроде как и тут не виноват, а выходит – виноват. Не забыла его Галина, знал он это, и он её не забыл, но гордость мешала себе в этом признаться. Думал, женюсь на Ульяне, молодой, красивой, назло ей, да вышло, что себе назло… А Галке теперь всё равно… И Ульяна мучается, это видно. Мучается, но не уходит. Любит его, дурака. Но сердцу разве прикажешь? Разве скажешь ему: люби ту и не люби эту? Само оно выбирает, с головой не советуется. А жаль.
– Эй, Григорий! Уснул, что ли? – Голос директора вернул Гришу в леспромхоз.
– Да нет, нормально всё. – Гриша смутился.
– Марину, учётчицу нашу, муж убил. Слышал?
– Слышал. Изверг.
– Не из-за тебя ли?
– При чем я-то здесь? Я вчера на работе был, весь день в конторе проторчал, сами видели.
– Видел, видел. Никто тебя не обвиняет. Но ты же с ней шашни крутил.
– Какие шашни? Вы что, за ноги держали? А что до того, что симпатия была… ну, была, что с того? Откуда я знаю, что у них в деревне творится? У меня жена молодая.
– Вот именно, молодая. Ладно, Григорий, это всё на твоей совести. Было, не было, не наше дело. Иди, работай пока.
Гриша нахлобучил кепку на голову и вышел. Как же всё складывается по-дурацки! Одну любил – утонула, другую любил – муж убил. И везде он присутствует. Незримо, как исчадие ада, как дитя Сатаны. К чему ни прикоснётся, всё в прах превращается. Как жить-то теперь? Одна радость – ребёнок у Ульяны будет. Ребёнок, это хорошо, это счастье. Лучше бы сын, но дочка тоже неплохо. Может, тогда душа его отогреется, услышав детский смех?
Домой Гриша пришёл вовремя. Ехал на автобусе, думал, осуждать его будут, но ничего, сонно клевали носами, равнодушно обсуждали смерть сослуживицы. Мужа ругали, что переборщил, а про него ни слова. Скользили пустыми взглядами, будто и ни при чём он. Понял – Марину саму виноватой считают, крутила хвостом, вот и докрутилась. А с мужика что взять? Мужик, он и в Африке мужик. У него одно на уме. Погулять, позабавиться. Но Грише от этого не легче. У него своя совесть есть. И его совесть нещадно бередит ему душу. Без всякой жалости.
Возле калитки Гриша закурил сигарету, постоял немного, потом зашёл. Ульяна бросилась навстречу.
– Гриша! Ты рано сегодня…
– Не ждала, что ли?
Ульяна смутилась.
– Не привыкла просто… Не балуешь ты меня ранними приходами.
Гриша стянул сапоги.
– Как чувствуешь себя?
– Хорошо. Есть будешь? – Ульяна бросилась накрывать на стол.
Гриша положил ложку в рот, пожевал, не чувствуя вкуса.
– Не хочется что-то… Полежу пойду…
– Случилось что?
– Несчастье у нас в конторе… Марина, учётчица, умерла…
– Умерла?! Такая молодая? Болела, что ли?
– Муж убил. Из ревности.
– Гулящая, что ли?
– Сболтнул кто-то… Не знаю пока… Избил сильно, сердце не выдержало…
– Ах, вон оно что! А я-то думала!
– Что ты-то могла думать?
– Да так, ничего… жалко её, молодая… а ты чего так расстроился?
– Расстроился и расстроился, работали вместе… не лезь…
– Как скажешь. – Ульяна начала убирать со стола.
– Бутылку лучше поставь. Помянуть её хочу…
– Да нет у нас.
– Нет, так сбегай, магазин ещё открыт. Или трудно мужу раз в жизни угодить?
– Сбегаю, – Ульяна накинула кофту.
В магазине она взяла бутылку, вынеся пристальный взгляд Верки.
– Что так на меня смотрите, тётя Вера?
– Да в леспромхозе бабу убили говорят, учётчицу, слышала?
– Слышала, муж сказал.
– Страсти-то какие… за что её?
– Из ревности, муж убил.
– Гуляла, значит… сама напросилась.
Ульяна молчала. Она прекрасно помнила, как заезжий леспромхозовский шофёр рассказывал Верке про связь учётчицы с Гришей. Нехороший взгляд у Верки, ох, нехороший. Небось думает, что Гриша к этой смерти отношение имеет. Разнесёт, стерва, по всей деревне, опозорит. Ульяна взяла водку с прилавка и вышла из магазина.
Гриша смотрел телевизор.
– Что долго так?
– Очередь была.
– Принесла?
Ульяна вынула из сумки бутылку.
– Умница. Выпьешь со мной?
– Нельзя мне…
– Ну, тогда я один. – Гриша опрокинул рюмку в рот, посмаковал, крякнул. Быстро выпил ещё одну.
Ульяна не выдержала, хоть и смолчать собиралась.
– Ты бы не особенно усердствовал, на работу завтра… А то прям, горе какое… Не гуляла бы, так жива была бы…
– А ты у нас вся такая правильная, разумная-благоразумная… всё-то ты знаешь, как надо, как не надо. И совет-то у тебя готов для каждого… Ходите все по струночке, ведите себя прилично… Уйди, тошнит меня от тебя! Лучше не лезь под руку!
– Да, я правильная! По чужим мужьям не бегаю! Хоть Бог ничем не обидел! Захочу, так полдеревни сбежится!
– Вот и захоти! Может, тогда и я хотеть тебя буду. Не обидел её Бог! Обидел… Кроме рожи и кожи и нет у тебя ничего…
От обиды горло у Ульяны перехватило. Выбежала на улицу, побежала к реке. Остыть надо, иначе быть беде. За что он её так топчет? Не любит… не лю-бит. А почему?
Прошлась немного, вдохнула запах воды, ветерок с реки остудил пылающие щёки. Ну и пусть не любит! Её любви на двоих хватит. Вот и полюбовница его сгинула, теперь и деться ему некуда. Что с того, что муж Маринки этой не выдержал да проучил жену? Кто знает, может, она не только с Гришей гуляла. Если она так до мужиков охоча была, это уж не её, Ульяны вина. Через то и пострадала, сердешная. Бог её наказал. Теперь не будет чужих мужей уводить. Нет, не жалко Ульяне Марину. Такую разве нужно жалеть? Разворошит чужое гнездо, натешится всласть, и поминай, как звали. Следующую жертву ищет. Ничего, Бог не Яшка, шельму метит. А Гриша успокоится, сам поймёт, что не прав был. В ноги Ульяне бросится. Увидит, что только она одна и любит его по-настоящему, до смерти… так, что готова за него и в огонь, и в воду… Увидит, и тоже полюбит, не может не полюбить. А иначе как? Как жить, спрашивается? Без надежды, без веры, что за жизнь? Всё наладится.