, а, значит, пропажу особой вещи обнаружил на рабочем месте. Там и нужно в первую очередь искать какие-либо зацепки, если есть желание попытаться разобраться в этом деле, а офицер Гуччи никак не мог позволить себе просто бездействовать в ожидании. И если даже Нелли, подчиненная Говарда, уже ушла со смены, стоило, как минимум, осмотреть помещение.
Томас надел кожаную куртку и вышел на улицу. Дождь стих. Город объяла темнота — по неизвестным причинам все фонари погасли, и только легкие отблески света из окон едва касались тротуара. Туман, пронизывающий до костей холодом и тревогой, снова наводнял улицы. Гуччи шел вперед с усилием, будто прорываясь сквозь мглистую завесу; его голова тяжелела, и каждый шаг будто отдавался в затылке болью. Чтобы хоть как-то справиться с этим и не потерять сознание, Томас закрыл глаза. Он прекрасно знал дорогу и мог идти вслепую. Резкий визжащий металлический скрежет заставил его дернуться и остановиться. За скрежетом последовали звуки, похожие на помехи в радиоэфире. В них смешались треск, стук по металлу и то ли стоны боли, то ли скулеж умирающего животного. Офицер огляделся, но не смог определить источник звука. Им, конечно, мог быть старый громкоговоритель на столбе, но даже при всем желании разглядеть его сквозь тьму и туман было невозможно. Гуччи не мог более напрягать зрение — кровь, пульсирующая в его висках, была готова закипеть, а голова взорваться от боли. Он поспешил свернуть за угол здания — и его охватила оторопь. Стоявшие там мусорные баки были перевернуты и измазаны потеками уже почти засохшей красно-коричневой жидкости, похожей на кровь или мясные помои. Из разбросанных и разодранных черных пакетов, испускавших тошнотворное зловоние, было выпотрошено все содержимое, но, судя по темно-бордовым пятнам на асфальте, в мусорных баках еще недавно лежало мясо. Свежее мясо, сочащееся кровью. Если только красный сок действительно вытек из пакетов, а не из тела жертвы, жестоко убитой возле мусорных баков. Томас отдавал себе отчет в том, что все предположения недостаточно продуманы и лишены веских оснований, но не строить их, лицезря не вполне нормальную картину на улице, он не мог. Полицейский сделал еще шаг вперед, но тут его бросило в холод: под его ботинком на грязной коричнево-красной газете лежал ключ от парикмахерской Говарда Гуччи! «Что это могло бы значить? Что, черт возьми, произошло?!» — вопрошал про себя Томас, упорно пытаясь гнать прочь из головы худшие версии. Он должен был взять себя в руки и продолжить поиск ответов. Офицер поднял ключ, зажал его в кулаке, после чего закрыл глаза и медленно досчитал до десяти. Когда он открыл глаза, тревожащее видение и странные звуки разом исчезли. Томас уже успел с облегчением подумать, что виной всему и вправду был лишь сильный приступ головной боли. Однако ключ все же был в руке у полисмена, а на грязной газете на асфальте красовался след его ботинка. «Разумеется, отец мог просто обронить ключ здесь, — мысленно сказал сам себе Томас, — все это еще ничего не значит». И все равно серьезные опасения упорно не желали покидать его сознание.
Томас прибавил шагу и вскоре оказался на нужной улице. Парикмахерская Говарда была закрыта. Она до сих пор носила старую вывеску: «Мужская парикмахерская братьев Гуччи» — отец считал, что так чтит память о покойном Филлипе, ведь братья начинали это дело вместе. Томас вставил ключ в замок, но тот не поддался. Только теперь полисмен понял, что у него дрожат руки. Приложив силу, Гуччи все-таки отпер дверь. Свет не включился, пришлось достать карманный фонарик. Зал пустовал, кресла стояли не на своих местах, инструменты были брошены в беспорядке, но полицейский не увидел каких-либо следов борьбы. Скорее, это походило на результат дикой спешки, хотя обстоятельному Говарду Гуччи поспешность обычно была не свойственна. Не обнаружив в зале более ничего подозрительного, Томас прошел в подсобку.
В полной тишине любые звуки казались громкими, и порой они заставляли невольно вздрогнуть, когда в темноте приходилось одной рукой шарить по многочисленным полкам, держа в другой руке фонарик. Беспорядок как никогда прежде нервировал офицера Гуччи, и без того пребывавшего на взводе. Полисмен даже не мог знать, что именно ищет, но продолжал искать, словно одержимый. И находка не заставила себя долго ждать — на полке среди брошенных бритв и ножниц, сложенных кругом, лежала крошечная мертвая птица. «Кенар? — предположил Томас. — Если это вообще имеет значение. Вроде я ничего не упустил, и в этой парикмахерской никогда не держали певчих птиц… Послание? Намек? Угроза? Что, черт его дери, случилось? — снова понеслись беспокойные, уже не беспочвенно тревожные мысли в его голове. — Что ты натворил, папа, с кем связывался в своем темном прошлом?!».
Резкий звук оборвал его смятенные раздумья. Из зала начал доноситься нарастающий, уже знакомый звук помех, железного скрежета и воплей боли. От этого чудовищного диссонанса по спине проходили неприятные мурашки. Томас кинулся к выходу из подсобного помещения, но внезапно дверь оказалась закрытой. «Когда она успела захлопнуться? Разве мог я этого не услышать?». Однако важнее этих вопросов был поиск способа выбраться отсюда, ведь ключа от подсобки при себе у Гуччи не было. Скрежещущие помехи словно подгоняли его разъяренным рычанием и воплями. Томас взял с полки тонкие ножницы и, используя их как отмычку, попытался отпереть замок. Пришлось немного повозиться, когда механизм несколько раз заклинивало, но в конечном итоге дверь открылась. Прежде, чем выйти из подсобки, мужчина достал из наплечной кобуры пистолет. Некое интуитивное предчувствие нашептывало, что, возможно, ему придется вступить в бой.
Темный зал парикмахерской был по-прежнему пуст, однако что-то в помещении переменилось. Томас видел странные изменения совершенно отчетливо, хотя они были необъяснимы с позиции здравого смысла. Все вокруг выглядело так, словно парикмахерская была брошена своими владельцами очень давно. Зеркала покрылись черными разводами и пятнами, словно заболоченная вода, поверхность которой зарастает ряской. Краска облезла со стен свернувшимися лоскутами, будто она была сожжена, на ее скудных остатках проступили потеки въедливой ржавчины. Помехи, хрипы и вопли, как выяснилось, издавало старое радио — похоже, оно необъяснимым образом включилось само собой. Гуччи попытался вслушаться в истошные звуки, эхом которых в голове становилась боль, но едва мог различить нечто, сколько-нибудь похожее на обрывки фраз. Однако то ли воображение разыгралось с небывалой силой, то ли слова действительно стали проскакивать в хаотичном шипении: «Пожар… ольной шахте Уилтс… Причина… авливается. Пострадавш… стно… чрезвычайных ситуаций высказали… ение, что пожар… иться под землей на весь… од». Так же неожиданно, как и возникли, рваные фразы растворились в шуме, а громкие помехи стали еще больше напоминать возгласы боли. Внезапно железный скрежет прозвучал особенно отчетливо и будто бы где-то сзади, отчего офицер Гуччи резко дернул головой. Взгляд его зацепился за позеленевшее зеркало, которое было расчерчено паутиноподобным узором трещин. «Но разве оно не было целым минутой раньше? И к чему это сейчас в памяти всплыло поверье, будто это дурная примета — взглянуть в разбитое зеркало?». Будучи скованным необъяснимой растущей тревогой, не находя силы оторвать взгляд от собственных отражений — мелких и больших — в мутных осколках, Томас разглядел нечто жуткое у себя за спиной. Мужчина обернулся и почувствовал спазм, а затем холод где-то под диафрагмой, разошедшийся оттуда по всему телу. На стене на черном каркасе из колючей проволоки было распято лишенное кожи человеческое тело. Окровавленное месиво белесого цвета, видимо, являвшееся срезанной с тела кожей, было в подобии тюрбана завязано вокруг запрокинутой освежеванной головы. Но вместе с понятным и простым человеческим чувством ужаса это зрелище вызвало у офицера ощущение некого дежавю. «Не могу поверить… Какого?… Неужели я мог где-то видеть подобное зверство?! Что-то из истории города? Времена гражданской войны, пытки военнопленных в лагерях? Я никогда не проверял эти факты, но если это было? Иначе с чем еще это, мать его, связать?!».
Томас принялся отступать к выходу, переводя взгляд то на распахнутую дверь подсобки, то на растянутый на стене труп, хоть и понимал, что ни пустая черная комната, ни мертвое тело не могут быть опасны. Но был же кто-то — или что-то — в ответе за все, что случилось в зале, пока Гуччи обследовал подсобное помещение. Внезапно кровоточащее тело на стене зашевелилось — сперва чуть задвигались его пальцы, затем едва заметно дернулась голова. Не было времени построить рациональное объяснение, например, об остаточных рефлексах, потому что уже в следующий миг произошло то, что действительно повергло в шок видавшего виды бывшего военного, а ныне сотрудника полиции — из-за спины освежеванного трупа к человеку поползла, как ожившая, колючая проволока, подобно тонким, покрытым иглами щупальцам с остриями на концах. Томас без раздумий выстрелил, целясь в голову противника. Тюрбан из кожи делал мишень легкой для поражения, и выстрел был точен, однако он не остановил происходящее. Так же безуспешно выстрелив еще пару раз, Гуччи схватил ближайшее кресло и швырнул его в сторону, откуда лезла «клочка», но проволока легко обминула брошенный предмет и еще быстрее поползла к полисмену. «Чем можно обороняться от такой напасти? Да как такое вообще возможно?!». Не позволяя себе долгих раздумий, офицер Гуччи вырвался на улицу и захлопнул дверь парикмахерской, в которой творилось невесть что.
Пот катился по лицу запыхавшегося мужчины. Вместо сковывающего холода его тело теперь бросило в жар. Томас Гуччи сделал несколько нетвердых шагов на середину темной и пустынной улицы, уповая, что вечерняя прохлада приведет его в чувства, но вместо этого ощутил, что воздух по какой-то причине стал буквально раскаленным. В памяти полисмена всплыли обрывки репортажа о пожаре в шахте Уилтс, который, если верить диктору на неизвестном радио, мог распространиться под землей на всю территорию города. «Неужели именно это случилось? Быстрее, чем можно было ожида