— Но ведь его нет среди нас.
— Надо найти Вайдармина-батора. Ступайте и ищите!
И пошли богатыри искать Вайдармина, пошел с ними и Тигеш.
Тем временем остальные певцы вернулись в горы к Асьтахе. Тот, видя, что пришли не все, разгневался и с ревом бросился на несчастных.
— Мы не виноваты! Мы верно служили тебе! — только и смогли пролепетать бедняги. Всех до одного проглотил Асьтаха.
Ендимер на минуту умолк, задумчиво глядя на дорогу.
— Ну, и как, — заторопил я деда, — нашли они Вайдармина?
— Нашли, — кивнул Ендимер, — опять ты торопишься. Всему свой черед. Всему. И словам тоже.
— Батор Вайдармин, — продолжал дед, — жил со своей старой матерью на берегу большой реки. Когда явился к нему Тигеш с богатырями, тот корчевал лесную делянку для посева. Брал дерево за ветви и с корнем вытаскивал его.
Тигеш даже струсил вначале: как с таким богатырем разговаривать?
— Тебя Вайдармином зовут? — наконец спросил он. Тот расправил спину и улыбнулся.
Тигеш запел о богатыре, живущем между рекою Кэтне и Карлы.
— Это песня о тебе, Вайдармин-батор?
— Я не богатырь. Я землепашец, — промолвил Вандармин, утирая вспотевший лоб.
— Старый шурсухал говорит, что только ты можешь победить Асьтаху, — сказали ему богатыри.
— Ему видней, — усмехнулся батор.
Попрощался Вайдармин с матерью и пошел вместе с богатырями к старому шурсухалу.
Мудрец долго, изучающе смотрел на Вайдармина и наконец сказал, обращаясь ко всем:
— Вот мое слово. Надобно испытать батора, и тогда увидим, прав ли я?
И поведал шурсухал, что в лесу под старым-престарым дубом спрятана волшебная сабля. Кто сможет поднять ее, тот и победит Асьтаху.
Пришли к старому дубу, стали копать. Вскоре показалась ржавая, будто почерневшая сабля. Нагнулся Тигеш, хотел поднять, но даже оторвать от земли не смог.
…Не смогли поднять волшебную саблю и другие богатыри.
— Теперь твой черед, Вайдармин-батор, — сказал мудрец.
Тот подошел к сабле, взял за рукоять, — поддалась, Потянул еще разок, и засверкала она в руке Вайдармина, озарив лесной сумрак и лица людей. Будто и не было на ней ржавчины.
Подивились баторы силе Вайдармина. А шурсухал погладил седую бороду.
— А теперь, — сказал мудрец Вайдармину, — взмахни саблей три раза.
Тот взмахнул трижды.
В лесу послышался стук копыт: «Табартак! Табартак! Табартак!» Выскочил на поляну конь. Масти сизой, а на лбу белая звездочка.
Подбежал конь к Вайдармину, заржал призывно.
— Вот тебе и боевой друг, — сказал шурсухал. — Мигом домчит в Страну певцов, к самому Асьтахе.
Сел Вайдармин на коня и поскакал в горы. Но не успел он подняться, как увидел Асьтаху. Тот спускался в долину, чтобы покорить людей, а заодно расправиться и с Тигешем.
Встретились Асьтаха и Вайдармин-батор у самого подножья, и разгорелась между ними битва.
Первым кинулся в бой Асьтаха. Замахнулся огромным хвостом. Еще миг — и конец батору. Но успел Вайдармин подставить саблю и срезал начисто хвост дракона.
Три дня и три ночи бились они. Вконец обессилело чудовище. Черная кровь хлестала из его ран. На четвертый день сдался Асьтаха.
— Не убивай меня, батор. Буду твоим рабом. Вместе нам никто не страшен, вместе мы всю землю покорим.
— Э, — ответил батор, — хватит мне того куска, что я в лесу выкорчевал!
— Пощади! — взмолился Асьтаха.
— А ты пощадил безоружных певцов? — Взмахнул Вайдармин саблей — и покатились все три драконовы головы.
Так батор освободил гору от чудовища. Вскоре на место боя явился Тигеш, а вслед за ним богатыри со старым шурсухалом.
И сказал Вайдармин Тигешу:
— Один ты остался из певцов. Но страна твоя свободна! Обучи новых певцов. И пусть они радуют людей хорошими песнями.
Прошло время. Выросли новые певцы, ученики Тигеша. Они ходили из селения в селение и пели о весне, правде и справедливости. А когда уставали, то возвращались к себе на вершину горы и там слагали новые песни.
А гору эту люди назвали горою Вайдармина в честь батора-освободителя.
Молчит дед и уже не смотрит на дорогу. А я думаю об услышанном.
— Может, оставили их угощаться? — донесся вдруг глуховатый голос Ендимера, и я не сразу понял, что он говорит о своих, видно, загулявших на празднике подпасках. — А с чего бы их потчевать стали? Не иначе мы в проигрыше! — Дед махнул рукой. В его годы всякая неудача как бы напоминает о возрасте: «Пора, мол, на покой». Мне понятна горечь старика. Уж так он пестовал своих жеребчиков, — на лучших выпасах! По два раза в день под неусыпным дедовым глазом Петюшка с Васькой купали их, чистили…
— Где же она, эта гора Вайдармина? — спросил я, стараясь отвлечь старика.
— Гора?
Дед не успел ответить, послышался топот копыт, два всадника ворвались на подворье, и тут же разнеслись звонкие мальчишечьи голоса:
— Мучи, Ендимер-мучи! Наша взяла!
Дед поднялся, но даже в сумерках было заметно, как растроганно блеснули его глаза.
Ах, как я рад был за него в эти минуты!..
ХУРГАЙК-СЮЛЕ
Промеж звездочек путь
Промеж ярких дорожка светится.
Уж не нас ли она зовет?
На луну взгляну — там поля видны,
На луну взгляну — земля черная.
Уж не нам ли по ней ходить?
етняя ночь.
Я лежу в траве и смотрю на небо. Чуть покруживается голова. Рядом дед Ендимер ворошит в золе картошку. Возьмет на ощупь и, обжегшись, дует на пальцы. Я не вижу старика, но чувствую каждое его движение.
— Огонь ее не берет, прямо камень, — ворчит дед. — Осина… от нее не уголья, один пепел. Только и названия, что дерево.
Он сгребает палкой едва тлеющие синевой угольки.
— Пекись, пекись скорей, не тяни за душу!
А я смотрю на Хургайк-Сюле[20], что уходит в безвестную даль, смотрю долго, не мигая, и от этого начинает казаться, будто в черной дали пляшет крылатая тень.
Из-за рощи всплывает луна. В смеженных ресницах сонно различаю девичье лицо, распущенные волосы. Да это же она, девушка из сказки по имени Тавбри, я слышал о ней еще в детстве.
— Пинеслу выглядываешь, — доносится до меня голос старика.
— Какую еще Пинеслу?
— Ту, что на луне. С парнями это бывает, как заметят ее — глаз не оторвут.
Так вот оно что, у нас ее зовут Тавбри, а здесь — Пинеслу. А сказка-то одна. Но деду невдомек, что мне она известна. Вот он и напустил на себя обычную в таких случаях важность, мол, попроси хорошенько, а я еще подумаю, стоит ли языком шевелить. Но я молчу, словно бы задремал, и дед не выдерживает:
— Откуда тебе знать это имя, иные старики и те путаются, по-разному кличут. Но ее звали Пинеслу, это уж точно, клянусь бородой. Да, именно так, Пинеслу, что значит девушка, имеющая тысячу достоинств.
Вот поди поговори с таким дедом.
— И как она на луну попала, по-разному сказывают, а правду мало кто знает.
— Вот как?
— Да, вот так! — роняет дед, словно я и впрямь виноват в том, что люди склонны к выдумкам.
…Однажды на берегу озера, в густом ивняке, сидела девушка-красавица. Волосы, как у русалки, по плечам спадали. Заплетала она их в толстую косу, светлым гребнем расчесывала, песню напевала:
Ой ты, озеро синеводое,
Поплещись в берега,
Нашепчи мне радость…
Вдруг она смолкла, чего-то испугалась. Перед ней в воде, как в зеркале, добрый молодец улыбается. Будто и впрямь со дна вынырнул, смотрит на нее не насмотрится. И то ли птица на ветку села, в воду листочки окунула, то ли сухая травинка упала, пошли по воде круги, побежали в разные стороны, — исчез парень.
Оглянулась — а любимый ее, Азан, за спиной стоит. Рослый, крепкий, лицом ровно солнце ясное.
И сказал Азан:
— Хорошо ты поешь, Пинеслу.
Засмущалась девушка, закрыла лицо фартуком.
Вот она какая была! Хороша да скромна, не то что иные, никак себе цену не определят, и все оттого, что природа к ним добрей, чем к другим была, красотой одарила… Нет, Пинеслу таким не чета. И скромна и работяща. Сама и песни складывала, послушаешь — сердце радуется.
Давно они сдружились, друг дружку любили. И не ждали беды, не ведали. А беда упадет камнем с неба — и никакой тебя аргамак не умчит от нее.
Невзлюбила девушку злая мачеха-колдунья. Сперва старалась отвадить жениха, выдать за него свою дочь, да зря старалась. Тогда она принялась за девушку, но и та не поддалась. Какую только работу на нее не взваливали: и сено косить, и за скотиной ходить, и по дому убирать. От зари до зари на ногах Пинеслу, а все такая же веселая, бойкая, знай песни поет.
Вот однажды принесла девушка воды из колодца, а дверь заперта. Допоздна просидела на крылечке с ведрами, а в полночь позвала мачеха злых духов, нечистую силу, и унесли они Пинеслу на небо, забросили на луну.
— Пускай там сама себе поет, сама слушает, — сказала мачеха.
А чтоб тяжко ей было, повесила на плечо коромысло с полными ведрами, дескать, поглядим теперь, долго ли так протянешь.
Коромысло к плечу будто приклеилось, не снять не сбросить. Вот какие дела.
— А что же Азан, — спросил я деда, — разве не спас свою любимую?
Старик ответил как бы нехотя:
— Кого любят — в беде не оставляют. Пустые твои слова. — И, смягчившись, добавил: — Ты дальше слушай.
Сильно горевал Азан. Бродил по горам, по лесам, по речным берегам. Все звал любимую:
— Пинеслу, Пинеслу, где ты, зорька ясная?
Но вот однажды глянул он на луну и увидел Пинеслу. Увидел и поклялся: жив не буду, а ее спасу.
И стал Азан мастерить крылья, чтобы долететь до луны и обратно в целости вернуться.
Скоро крылья были готовы, большие, крепкие, как у орла. Из чего он их сделал, неизвестно. Может, из любви своей сделал, слезой склеивал. Однако — полетел.