Иль нам вместе быть не судьба?
орька красит восток. Просыпается лес, вздыхает потихоньку, радуясь солнцу и ветру. В шелест листьев вплетается негромкий голос деда Ендимера.
— …и тронулся Атл со своими тридцатью тремя баторами к хунскому царю…
В эту ночь дед рассказывал без устали. Такое с ним не часто бывает. Вначале поведал легенду о Ятмане-эмбю, затем о богатыре Мургаш-баторе, а теперь вот вспомнил сказание о храбром богатыре по имени Атл.
— …Хунский царь ласково принял Атла: нужны ему были служивые из подвластных земель. Но узнав, что с Атлом прибыло лишь тридцать три конника, удивился, а затем впал в гнев.
— Как смели презренные рабы насмехаться надо мной! Я просил у шурсухалов три тысячи, а вас всего тридцать три. Да за такие хитрости я их по миру пущу!
Атл остановил его:
— Стая воробьев не спугнет сокола, а сокол распотрошит воробьиную стаю.
— Что ты желаешь этим сказать? — прошипел хунский царь.
— Не торопись судить, пока не убедишься в моей правоте. Хотя нас всего тридцать три батора, но мы сильней иной тысячи.
Услыхал это царь, покачал головой и приказал чувашским баторам быть наготове. Они первыми встретят приближавшегося врага.
С тем и отправился почивать.
Утром к царю прибежали придворные.
— Измена! — закричали они. — Эти мерзкие чуваши переметнулись к врагам. Едва завидели их, бросили лагерь и поминай как звали. Горе нам!
Царь поспешно оделся, велел войско построить. Сам решил расправиться с изменниками, но снова прибежали стражники.
— Чуваши едут!
Вышел царь на крыльцо. В городские ворота, напевая песню, уже въезжала дружина Атла.
— Где вы были, предатели? — закричал хунский царь. — Я думал, вы честные воины, а вы трусы.
— Пока ты спал, — прервал его Атл, — мы тут поразмялись немного. Погляди на ту сторону горы, все поймешь.
— Посмотрите, что там такое, — приказал царь.
Увидели мурзы, что широкое поле сплошь усеяно трупами врагов. Не чуя ног, вернулись обратно.
— О великий и всемогущий, — запричитали они, — о светлый, несравненный, о солнцеподобный и луноподобный, о…
— Хватит, — закричал царь. — Говорите толком, в чем дело.
Перебивая друг друга, рассказали мурзы обо всем, что видели.
Обрадовался царь, а затем, будто шепнули ему на ухо худое слово, сдвинул брови. «Если эти молодцы этакую тьму разгромили, — подумал он, — то моих слуг они вмиг сомнут. Опасные друзья… Страшновато с такими воинами под одной крышей». И решил поскорее от них избавиться.
«Приласкаю их, задобрю, а затем одним махом всех порешу».
Объявил хунский царь пир великий в честь чувашских гостей-победителей.
Узнала об этом и единственная дочь хунского царя — красавица Касьпи. Еще до того была она наслышана об Атле. Это он разбил врагов, требовавших от царя дани, а заодно и ее, Касьпи, — своему вождю в наложницы.
«Хоть бы одним глазком взглянуть на него, — подумала Касьпи, — столько добра сделал и даже награды не просит».
Вышла в сад и спряталась в кустах. В ту пору Атл прогуливался по саду.
«Какой он красивый, статный, — обрадовалась Касьпи, выглядывая из своего укрытия. — Такого и полюбить не грех».
Заметила служанка радость на лице Касьпи, да и шепнула ей на ухо:
— Такой красавец — и погибнет! Жаль…
— Что? — удивилась Касьпи. — Что ты сказала?
— Что слышала, — отвечала служанка, — кому на пиру веселье, а кому слезы. Погубят молодца по цареву указу, умрет он после первого кубка.
Белей цветка степного стала Касьпи.
«Нет, нет, — подумала она с ужасом, — он не должен погибнуть».
А тем временем гости уже собирались на пир. Пришли и чувашские воины. Тогда-то и подбежал к Атлу хунский мальчик и поманил за собой.
— Куда, зачем? — спросил Атл.
— Разве сокол боится воробья? — ответил мальчик. — Ступай за мной.
Удивился Атл и пошел за ним по песчаной дорожке в сад. Там он увидел прекрасную девушку и сразу догадался, кто она.
— Здравствуй, — сказала Касьпи, — я ждала тебя, Атл.
— Здравствуй, — ответил Атл, опустив глаза. — Пусть любуются тобой звезды. Чем я заслужил такое счастье?
— Дикий голубь, если пожелает, может каждый день любоваться цветком, одиноко растущим в поле.
— О, — сказал Атл, — ты так же мудра, как и прекрасна. Твое имя означает вечернюю зарю. Разве заря может быть одинокой?
— Да, — вздохнула Касьпи, — если солнце не захочет взглянуть на нее.
— Сколько звезд, больших и малых, посылало ей свои лучи?
— Я ждала солнца.
— Когда же оно появится?
— Уже появилось.
— А не дала ли заря имя этому солнцу?
— Атл, — ответила девушка и зарделась, точно алый цветок.
— О боги, — прошептал юноша, — разве можно взвалить на одного человека сразу столько счастья.
— Солнце мое, — тихо сказала Касьпи, — беда за счастьем ходит, а ненависть за любовью.
Ничего не понял Атл, лишь молча смотрел на девушку. И тогда рассказала Касьпи о нависшей над Атлом беде.
Поблагодарил молодец красавицу и поспешил к своим баторам. В ту же ночь покинули они хунский город.
Но как ни старался Атл — не мог успокоиться. Все о царевне думал. Понял батор, что полюбил добрую красавицу, которая спасла его от верной гибели, и рассказал обо всем своим друзьям.
Те сразу же остановили своих чудо-аргамаков и поскакали обратно. Въехали в город — и ко дворцу.
Недаром говорят, любящее сердце — вещун. Касьпи стояла у окна своей горницы, будто знала, что вернется ее возлюбленный. И как только увидела Атла под окнами, спрыгнула прямо к нему в объятия. Ни отца не спросила, ни матери. Только сказала:
— Я с тобой, Атл!
Узнав о побеге дочери, разгневался царь и выслал погоню.
Лучшие воины хунов помчались вдогонку за чувашами. Но не посмели они поднять меч на баторов, спасших их от врагов. Постояли, поглядели вслед конникам и повернули назад.
— Как я счастлива, что мы вместе, — шептала дорогой Касьпи.
— И я счастлив, — отвечал ей Атл.
Но недолгой была их радость.
Плохая весть скакуна обгоняет.
Еще не прибыл Атл к своему царю, а хуны уже известили того о случившемся и пригрозили местью. А на храброго Атла возвели напраслину: будто воин он плохой, долга своего не выполнил, да еще дочь украл.
Схватили Атла царские слуги и заточили в темницу.
Атл надеялся, что образумится царь, поостынет и рассудит, кто прав, кто виноват.
Но проходил день за днем. Бедный Атл с товарищами все томился в сыром подземелье. А красавицу Касьпи заточил грозный отец в башне. Плакала Касьпи, все глаза выплакала. Слезы ее лились ручейком, и где-то далеко образовалось из них соленое море, которое назвали Каспийским.
Храбрый Атл тоже не стерпел позора. И попросил он светлое солнце:
— Помоги мне, солнышко, выручи. Сделай меня быстрой речкой, потеку я по долам, по лесам в ту сторону, где живет моя ласточка.
И тут не оставили Атла друзья.
Обратился Атл в великую реку и помчался в сторону хунской земли, а его товарищи понеслись вслед за ним. Потому-то река Атл, то бишь Волга, не одна течет, а с тридцатью тремя притоками.
…Дед умолк, пососал трубку и посмотрел в сторону речки Карлы.
— И Карлы был другом Атла, вот он и сейчас торопится к Волге.
Над рекой клубился сизый туман, и мне подумалось, прошли века, а человек мало изменился — так же любит и ненавидит, горюет и радуется.
САВДЕБИН ДОЛ
Ой, бежит, звенит речка,
Что мне делать, как быть, —
То ли камушком в омут,
То ли щепкой уплыть?..
ы перегнали табун к дубовой роще, мыском выдававшейся в луга. Видно, роща эта и напомнила деду легенду о Савдебином доле.
— Когда-то, — сказал Ендимер, улегшись в тенечке, — в этих местах жил богатый пахарь Актар. Было у него три сына и дочь — Савдеби.
— Старинное имя, — заметил я.
— Правда тоже старинная, с человеком родилась. Не перебивай.
Так вот — Савдеби… Сыновей старик не баловал, бывало, завалит работой, дохнуть некогда. Помощников себе готовил: не охотятся, так лес корчуют. А придет страда, с утра до ночи в поле. Хозяйство выросло большое, дом, что крепость, на каменном фундаменте, а вокруг городьба из дубовых кольев. Птицы и те редко залетали на подворье. О людях и говорить нечего… Скрытно жил старик, с деревенскими не водил дружбы.
Так жил он, горюшка не знал. Иногда лишь вспомянет об умершей жене, запечалится, да не надолго. Глянет на дочь, посветлеет: вся в мать — красавица!
Ничего не жалел для Савдеби, терем ей выстроил, особняком банька. А братья завели для нее семьдесят семь гусей и уток, чтобы, значит, не скучала.
— Живи, сестричка, копи пух на перины. На приданое.
Жених-то у нее уже был, Тимеккей, из соседней деревни.
Вот пришло время помирать старику. Схоронили его чин чином, по старым обычаям. Сороковины справили. Еще недельку кручинились, а потом будто прорвало братьев — стали они что ни день пить-гулять. Нагрянут в деревню, затеют драку, мужиков побьют, девок на усадьбу умыкнут, опозорят… Не было с ними сладу.
Тяжко стало Савдеби от такого житья, стыдно перед людьми, перед женихом своим, Тимеккеем. Станет ему жалиться, а он ей:
— Уйдем, — говорит, — брось их, охальников. Не место голубке в вороньем гнезде.
Она смолчит да заплачет. Уйдешь, братья и вовсе дом разорят. И так уж все прахом идет.
Невтерпеж и людям стали их бесчинства. Собрались как-то самые отчаянные, бросились вдогон братьям, пленниц отбили, чуть самих не взяли. Ворота спасли разбойников. Ворота те на запорах, огорожа высокая, не перелезть. Стали, топчутся.
Братья тем временем разожгли на дворе костер, стали смолу варить, к осаде готовиться.
Увидела это из окна Савдеби, а еще жениха своего, что первым на ворота вскарабкался. Испугалась до смерти. Ведь не пощадят никого братья, смолой обварят, изуродуют. Подумала так и потайным ходом пробралась к сельчанам: «Пропадай, мол, богатство. Лучше бедно жить, да в чести у людей». Про смо