Не станет девчонкой вдовушка.
Я спросил ее: «Улыбнись разок,
Позови весну, дорогой дружок».
Отвечала так: «Что весну дразнить».
Видно, век уж мне в женихах ходить.
Долго пел Хведи. Потом умолк, взглянул на русского, глаза прищурил: «Ну как, дескать, понравилось?»
— Еще, Хведи, — попросил русский, — спой еще.
И Хведи затянул новую песню.
Куда ж ты в дождь, ласточка,
Да в темную ночь,
Капли с крыльев падают,
Уж лететь невмочь.
Куда ж ты в ночь, девица,
На свою беду.
Наземь слезы катятся,
Я следом иду…
Кончил, перевел дыхание, да вдруг как зачастит на два голоса:
— Пойдем-ка, невестушка, семилистник рвать!
— Семилистник стар, не пойду, дружок!
— Ой, пойдем-ка, невестушка, за борщовником!
— Ой, борщовник, дружок, не вырос.
— Пойдем-ка, невестушка, за ягодками!
— Не пойду, дружок, не поспели еще.
Пел Хведи одну песню за другой. Песен у нас, что сосен в бору. Гость едва успевал записывать.
Тэвик, тэвик, пигалица,
Где же твое гнездышко?
— В конопляном полюшке.
Нипочем ему ветер злой,
Защитит его березка белая.
— Защитила бы, да листочков нет…
Еще верба растет недалечко;
Только верба та тож печалится,
От плохих корней поусохла вся.
Русского звали Ознобишиным. Так открыл он народного певца. О Хведи вскоре большая слава пошла. И остался он в истории под именем Хведи Чувашского.
НАРУТНИК
Птицу воздухе, держат крылья,
Человека на земле — правда,
Не посечь ее саблей вострой,
Не убить царевым указом.
егодня мы ночуем в Кучум-поле. Знаете ли, где оно? Кто бывал на юге Чувашии, знает: много всяких историй ходит о нем среди местных жителей. Вот одна из них.
…Давным-давно сибирский царь по имени Кучум, возвращаясь на родину после долгих походов на Русь, остановился здесь на отдых. Но чуваши не жаловали грабителей-чужеземцев. И однажды ночью юхминский тархан внезапно напал на войска Кучума. Жестокая была схватка. Бросив раненых и всю свою добычу, Кучум бежал. С тех пор зовется поле кучумовым.
В мокрой от вечерней росы траве, фыркая, пасутся кони. Не стоится им на месте, нет-нет и подойдут поближе к костру. Поглядят то на огонь, то на нас и, мотнув головой, словно извинившись, отходят в сторонку.
Сегодня в ночном лишь мы с Ендимером. Подпаски наши днем работали на ферме, сейчас, наверно, третий сон уже видят.
А мы здесь сидим, играем в молчанку.
Сам не пойму, что со мной творится… Тоскую. Думаю о той, что осталась в Чебоксарах. Больше двух месяцев не виделись, все уже сердцу не мило.
Ночь темна, небо в звездах. И дед молчит как назло, будто язык проглотил. Чувствует, что мне не до него, и тоже замкнулся.
Удивительная вещь — разлука. Когда живешь вдали от любимого человека, вспоминается каждая мелочь — слово, улыбка, жест. Иногда такое найдет — дышать трудно. И лезут в голову всякие мысли.
А ждет ли?
— Затосковал, значит? — Голос Ендимера донесся словно бы издалека.
Повернувшись на бок, ощущая теплоту примятой травы, я подбросил в костер хвороста. Пламя осветило дедову щеку, темную, как старый глиняный горшок.
— Да, плохо, — сказал я вслух, — каждый день письма пишу. На душе мутно. Говорят же — письма для глаз, свидание для сердца.
— Хороша она, верно, а?
Я пожимаю плечами: шутит или впрямь любопытствует. Молча вытаскиваю из кармана фотокарточку. Дед смотрит долго, я начинаю терять терпение. Может, не понравилась?
— Как Серси, хороша, — говорит он чуть погодя, и в груди моей закипает обида: «Серси! Воробей! Что же он лучшего сравнения не нашел?»
— А что тут на обороте, стихи, что ли?
— Ну, стихи.
— И-и, ты, значит, еще и поэт?
— Нет, не поэт. Просто написал для нее.
— Да-а-а, — протянул дед, — чего не сделает любовь.
И так уж получилось, я взял у него карточку и прочел вслух:
Передо мной твое лицо,
Ты смотришь ясным взглядом.
Так отчего же я грущу,
Ведь ты со мною рядом.
Прочел и замер, чувствуя, как горят щеки.
Дед задумчиво произнес:
— И у Мигула было похожее стихотворение.
— У какого Мигула?
— Нарутника.
Я не понял, переспросил.
— У того самого, — ответил дед, — что когда-то приезжал к чувашам и подружился с нашей Серси.
Вот оно что. Серси — имя девушки. Как же я раньше не догадался. Не мог дед обидеть мою невесту воробьиным прозвищем.
— О каких временах ты говоришь, мучи?
— О давних, сынок. Я тогда, как и ты, молод был. Силу в руках чувствовал… Бывало, вернусь с поля, спина гудит, а ничего — бегу в хоровод.
Однажды вот так же затемно вышли мы в село на гулянку. Девчата хоровод повели. Иные в стороне под шыбыр петь стали. А силачи, как всегда, борьбу на траве затеяли. Ну и я с ними… И только, помнится, перебросил Сантубая через голову, как со стороны реки вышел к нам парень. Высокий такой, ладный, лицо белое, с бородкой.
— Чапла, чапла, — сказал, и эдак твердо «че» выговаривает.
Мы тут же смекнули: «чужой!» Некоторые парни давно точили зубы на соседей, кое-кто стал уже рукава засучивать. А парень даже не взглянул на них, подошел ко мне, подал руку. «Коля», — назвал себя.
Русским оказался.
Так мы с ним познакомились. Молодец был хоть куда! Студент, образованный. В Питере у чувашских купцов наш язык изучил.
С полгода прожил в наших краях, все наезжал из города. Называли мы его Мигулой, а то и просто — нарутником. Собирал он молодежь, с речами выступал против царя. Сначала страшновато нам было, потом привыкли. Ругал он помещиков, заводчиков, купцов, а нам рассказывал про жизнь и где правда, и как ее искать.
Мол, все люди одинаковы и права у всех должны быть равные. Почему же один — богат, у другого хлеба в обрез? Один хозяин, другой раб. И не найдешь управы на обидчика, потому что богачи друг за дружку держатся, ворон ворону глаз не выклюет. Но придет время, поднимется народ, свергнет царя. Для этого надо нам объединиться. Один в поле не воин.
Нравились нам его слова. Да и сам пришелся по душе: уважал чувашей.
— Вы, — говорил Мигула, — народ работящий, умный. Беда в том, что неграмотные. Письменность вам нужна, ученые люди. Ведь вот — каждому в отдельности правды не объяснишь. Напишешь — все прочтут. А вы читать не умеете. Была ли у вас письменность когда-нибудь? Иногда мне кажется, была. Видел вышивки ваши, сурбаны, платки. И каждый рисунок будто соткан из букв неведомого алфавита.
— Да, — дед помолчал, собираясь с мыслями…
И жила в нашей деревне девушка по имени Серси. Красавица. Парни так и сохли по ней. Серси — хорошее имя. Если б ты знал древние обычаи, понял бы.
Я благодарно взглянул на деда, а он, перехватив мой взгляд, усмехнулся.
— Так вот, почему ее так звали? Потому что в семье до нее были две девочки и обе умерли, а когда родилась третья, родители назвали ее Серси, чтобы Эсрел, бор смерти, не смог ее найти. Спутает ее с воробьем и запрет воробья в темное царство, а девочка останется жива.
И вот Серси выросла и стала красавицей.
Я был счастливей других: жили мы с ней по соседству и каждый день виделись. Бывало, выйдет за калитку, взглянет синими очами, улыбнется, и я уж целый день как на крыльях летаю.
Помню, дарил ей цветы, а весною в праздник первого цветка надевал ей на шею венок из подснежников. А это означало, что каждый, кто посмеет ее обидеть, будет иметь дело со мной. Я все ждал… Ждал, когда она, улыбнувшись, подарит мне вышитый платочек. С этого момента назовут меня женихом, а ее невестой.
Но вот по деревне прошел слух, будто Серси встречается с Мигулой.
Я вначале не поверил, только внутри что-то оборвалось. Нет, думаю, не может того быть. Мало ли пустомелей в деревне. Болтают невесть что. Да и Серси была со мной ласкова, с хоровода вместе ходили. Правда, в иные вечера не выходила Серси к подругам, может, дома сидела, на работе-то за день умаешься.
А сердце щемит, щемит… Мысли путаются.
Мигула-то мне другом был. Придет в деревню и сразу ко мне. Стихи читал. Русские стихи. О чем — невдомек мне, а слушать нравилось. Будто ручей журчит, а то вдруг как громом ударит. Я их запоминал и повторял слово в слово, хотя и не понимал смысла. Память у меня была, не то что нынче — мешок дырявый…
Ну вот… Разве мог я на него подумать. Да и неловко как-то, уж очень серьезный человек. Только о свободе и разговаривал, о том, как буря очистит мир, смоют вешние воды грязь с земли. Правда, однажды смущенно так улыбнулся и сказал:
— Вот, написал стихотворение, не совсем привычное, друзьям, может, и не понравится. Они ждут о борьбе, а я соловьем залился. И тут же перевел.
Я мыслями всегда с тобой, заря моя,
Я вижу тебя во сне, разговариваю с тобой,
А мне хочется быть рядом, всегда рядом,
Чтобы видеть тебя, слышать твой голос…
Вот ведь как. Я даже подумал, не о Серси ли оно. Нет, глупости… Зачем студенту писать о любви к простой чувашской девушке? Не мог понять, что любовь преград не ведает, перед ней, как перед богом, все одинаковы.
Как бы там ни было, затосковал я шибко. Жду, явится мой друг названный, все у него расспрошу. Не смолчу.
Осенние работы к тому времени кончились. Девчата стали собираться на посиделки. В один из таких вечеров в окно к нам постучали. Вышел во двор, гляжу — он, Мигула. И какой-то весь на себя не похожий. Лицо бледное, губы сжаты.
— Ендимер, — прошептал, а сам оглядывается, — дело есть. Рискованное. Нужно пять-шесть смелых парней-егетов. Если можно, договорись сегодня же. Пусть готовят кинжалы, коней. Дорога дальняя. Послезавтра, как Большая Медведица взойдет над селом, соберетесь у околицы.