Неожиданно вмешалась Аджуяр:
— Да кто ты такой, Гойка, чтобы судить, хорош или плох царь?! Как ты обращаешься к нему, почему не величаешь государем?! Радуйся тому, что впервые за вечность появился шанс, что власти будут на стороне джипси, да помогай этому сбыться, если ты настоящий атаман. Не суди царя, а помоги ему освободить семью!
— А вот эта карга не изменилась ни на чуть-чуть, — выпустив изо рта клуб дыма, констатировал Гойка. — Но запомни, старуха, — наклонился он к ней, — для меня он не государь, а Чечигла Рома, так он сам велел мне его называть. Чувствовалось, что он гордится этим. — А? — оглянулся он на меня.
— Это так, — подтвердил я.
А он продолжил:
— Но хватит разговаривать, айда к людям, они ждут… Очень ждут. И все-таки оденься ты по-нашему, было бы лучше, — закончил он, вздохнув.
Теперь я понял, что его огорчало. Опасение, что изменением моей внешности будут разочарованы его цыгане.
— Надеюсь, государь, вы не собираетесь сообщать всем этим голодранцам, кто вы есть на самом деле? — шепнул мне на ухо дядюшка Сэм по пути.
— А вы думаете, они еще не знают? — поразился я его несообразительности. Это ведь Гойка нашел ваше послание на теле крысы, и он сам догадался обо всем, просмотрев его. Цыгане — не стадо послушных баранов, и, когда он отдавал им распоряжения лететь туда или сюда, он должен был как-то это объяснять… Думаю, он давно рассказал им…
Мы вышли на палубу, где собрался цыганский люд. Стоило мне появиться, как гул голосов моментально смолк, и наступила оглушительная тишина. Джипси ждали, что я скажу им. Я не готовился произносить речь, но ситуация требовала этого. Прежде всего я поздоровался:
— Хай, ромалы.
Они нестройно отозвались и смолкли, ожидая продолжения. И я заговорил:
— Я знаю, братья мои, вам неприятно видеть меня в этом чужом одеянии и в сопровождении этих незнакомых вам людей. Но судьба моя круто изменилась, и, хочу я того или не хочу, я должен жить теперь иной жизнью. В покое меня не оставят, да я и сам не хочу покоя. А изменилась моя жизнь потому, что выяснилось: в моих жилах течет кровь царского рода Романовых.
Я думал, после этих слов джипси загалдят, но они безмолвствовали. Видно, действительно, я не открыл им ничего нового. Более того, они свыклись с этой ситуацией и в ее справедливости не имели ни малейших сомнений. Что ж, тем проще.
— Я не сразу узнал об этом, — продолжал я и даже не врал, ведь о своей родословной я действительно не знал, пока не появился в этом времени, — но теперь, когда узнал, на меня легла тяжесть долга. Я должен занять российский трон. Но я не забуду и того, что я — джипси, и в тот час, когда я взойду на трон, джипси в этой стране станут избранным народом.
И это, как ни странно, тоже не было ложью. «Я — джипси…» Цыган я во всяком случае не в меньшей степени, чем, например, русским был Пушкин. И эти слова, наконец, заставили толпу загудеть. Но я еще не закончил:
— Я знаю, вы можете сомневаться в моих словах, ведь, хотя я и был у вас джузатаманом, все вы помните и то, что когда-то я пришел в этот табор, как чужак. Но залогом того, что я говорю правду, пусть послужит то, что я женат на женщине вашего табора, которой предстоит стать царицей, и то, что она родила мне наследника, которому судьбой начертано стать царевичем. Но для этого нам нужно вызволить их из вражеского плена, и я прошу в этом вашей помощи.
Гойка сделал шаг вперед и поднял руку в знак того, что хочет что-то сказать. Гул стих, и атаман обратился к своим людям:
— Ромалы! Знаю, что беспокоит вас, и мое цыганское сердце болит не меньше вашего. Как радовались мы, узнав, что наш Чечигла Рома — наследник престола, как мечтали о том, что кровь от крови, плоть от плоти, наш джипси, да еще и прославленный ганджа, не раз показавший свои ум и храбрость, взойдет на царский престол… И вдруг мы видим, что он уже не тот, уже не наш, он уже стыдится нашей одежды и якшается с нашими извечными врагами… Но придется смириться с этим. Он и не мог остаться прежним. И мы должны решить: с ним мы или нет…
Из толпы сделал шаг человек… Я не сразу узнал его. Потухший взгляд, обрюзгшее лицо… Зельвинда! Так вот каким они сделали тебя…
— Я не верю ему, — негромко проговорил он, но слова его были слышны отчетливо. — Наши враги коварны и хитры… Он был моим другом. Но и его могли сломать. Они могут сломать кого угодно.
Сказав это, Зельвинда отступил назад и моментально затерялся в толпе. Тихий и незаметный Зельвинда Барабаш… Никогда я не поверил бы, что такое возможно, если бы не увидел это своими глазами.
Люди молчали. И тогда вперед шагнула Аджуяр.
— Братья мои, — подняла она руку. — Послушайте-ка мой рассказ о преданности и верности долгу. О том, что порою стоит смирить свою гордыню. Мы, ромалы, должны равняться на наших предков.
Это была ее очередная сказка из истории легендарного королевства Идзубарру, и цыгане выслушали ее стоя, хотя говорила Аджуяр почти час. Позднее, урвав немного свободного времени, я записал это ее повествование так, как запомнил, слегка «причесав» его, потому что ее дикая речевая стилистика недосягаема для меня.
Новый Галактион[9]
1
Однажды, в стародавние времена, изгнанный властями за пределы королевства разбойник Дур-Шаррукин сидел в капитанской каюте своего потрепанного корабля, плакал и побрякивал на балисете. Корабль его не был живым, это было обыкновенное металлическое корыто, ведь ни одна Корабельная Матка не согласилась бы на союз с таким злобным и неопрятным человеком, каким был Шаррукин.
Но, несмотря на всю свою заскорузлую черствость, сегодня он плакал, забыв о стыде перед экипажем, который, правда, и без того не слишком-то его слушался и который правильнее было бы назвать словом «сброд». Хотя пират и был вдребезги пьян, хотя он и продолжал поглощать дешевый ром, его игра на балисете была безупречна. Кто знает, не унаследуй он от своего пройдохи-отца корабль, возможно, он стал бы музыкантом. Но вряд ли, ведь еще раньше он унаследовал от папаши безудержную алчность и подлый нрав.
А песня его была такова:
- «Никогда-никогда от врага не беги»,
Так научил меня дед.
Но сам побежал, и догнали враги,
И нашел тогда дед свою смерть.
«Никогда никого ни о чем не проси»,
- Так учила меня моя мать.
Но молила сама: «Спаси, спаси!..»
Когда вели ее умирать.
«Будь зол и жесток, никому не верь»,
Так учил меня мой отец.
Но сам он поверил попам.
А теперь? Его сердце вспорол свинец.
Но наука мне впрок пошла, никому
Я не верю, беру все сам.
Я бригом своим разбиваю тьму,
Не кланяясь небесам.
И если придет мне пора умирать,
Я не вздрогну за шкуру свою,
Только вспомню деда, отца и мать
И песню эту спою.
Чем злее человек, тем он сентиментальной. Пока Шаррукин пел, его экипаж собрался вокруг и кое-кто уже хлюпал носом. Закончив, Шаррукин отложил инструмент, огляделся, горько усмехнулся и завел такую речь:
— Друзья мои. Разлюбезные моему сердцу лжецы и подлецы. Гложет меня печаль и досада. Уже не радуют меня ваши злодеяния. А почему? Потому, что я знаю теперь, счастье мое достижимо, но я не знаю, КАК его достичь. Помните ли вы последний разоренный нами караван? В бортовом компьютере его Старшей Корабельной Матки я обнаружил файл, который она не сумела уничтожить лишь потому, что издохла за мгновение до этого. Я скопировал сохранившийся кусок. Прочтите же сами то, что я узнал и о чем опечалился…
Шаррукин повернулся к щитку, ударил по клавише, и по экрану поползли слова: «… надеюсь. Все еще надеюсь».
Пираты сгрудились у экрана и прочли следующее: «Я был Капитаном второго ранга отличного грузопассажирского пятидесятитысячника. Я не знаю, что произошло. Я был в трюме, когда прозвучал сигнал тревоги, и согласно «тревожному расчету» через тридцать секунд я уже занял место в своей спасательной шлюпке-капсуле.
Честно говоря, я ждал отбоя тревоги, наш Капитан первого ранга любил проводить учения. Но вместо этого я почувствовал, что капсула отстреливается, затем раздался взрыв, и я ощутил, что меня как будто бы сперва вывернули наизнанку, а потом пропустили через гигантскую мясорубку…
А очнулся я уже в раю. Прозрачное, чистое небо над головой, кругом деревья, масса плодов и цветов, птички и бабочки. Все вокруг было какое-то чудное, нечеловеческое, но невыразимо прекрасное.
Я лежал, опираясь плечами и головой на толстый лиловато-зеленый ствол дерева. Ствол был чешуйчатый, без веток, лишь на самой его верхушке трепыхался султанчик из перистых листьев.
Я дышал. Нигде и ничего у меня не болело. Осколков капсулы вокруг не было. Я вновь посмотрел на небо и осознал, что цвет его странен: оно переливается синим, зеленым и желтым. И понять, откуда эта гамма цветов, было нетрудно: в небе сияло два солнца — синее и желтое.
Что-то шевельнулось рядом, я оглянулся и увидел рядом с собой Адама и Еву. Если, конечно, верить, что наша праматерь и праотец были обезьянами. Морщинистые лица, плоские носы, прижатые ушки… Вот только шерстка у этих обезьян была зеленовато-голубоватая, а за спиной — кожистые, словно у летучих мышей, крылья. Они дружелюбно смотрели на меня и переговаривались на свистящем, словно птичье чириканъе, языке.
Потом самка поправила мою голову так, чтобы та лежала на чешуйчатом стволе удобнее, а самец протянул мне пару неизвестных, но аппетитно пахнущих плодов. Я принял из его рук предложенные фрукты, не делая согласно инструкции о контактах с примитивными культурами резких движений и старательно улыбаясь.