Император покачал головой:
— Я вижу, ты никак не можешь отделаться от идеи, что я обязательно должен быть коварен, свиреп и неблагодарен… Да, Дипт-Реиль — моя бывшая жена… В какой-то степени… И я состарился вместе с ней. Даже несколько раньше. Я умер от старости, и она похоронила меня. А затем родила вновь, потому-то она еще и мать мне.
Наан недоуменно и испуганно смотрела на него. Он улыбнулся и погладил ее.
— Ты многого не знаешь обо мне, невеста моя. И это немудрено. Простые бабочки не должны знать кое-каких секретов из жизни своего императора. Излишнее знание может посеять смуту. Оно же лишает наивности, а значит, и счастья.
— Нас учили, что именно знание ты ставишь превыше всего…
— О да. Знание. О природе вещей, пространства и времени. Но не знания о личной жизни другой бабочки. Она священна, суверенна и неприкосновенна, будь то личная жизнь твоего соседа или самого императора. И я никому не позволяю нарушать это правило.
— Почему же ты все-таки рассказываешь мне иногда…
— Потому, что ты сама теперь — часть моей личной жизни. Рано или поздно ты все равно будешь знать все. А что сегодня ты знаешь обо мне? Расскажи.
Наан знала много, но нужно было как-то все скомпоновать и коротко сказать о главном.
— Новая Вера учит так. Бог создал бескрылых гигантов. Но они прогневили Его, и Он уничтожил их, сохранив лишь знания, накопленные ими. Ливьен и Рамбай родили тебя, нашли пещеру бескрылого Хелоу, и его дух передал эти знания тебе через думателя Дающего Имя. Так ты стал Внуком Бога. Спустившись с гор, ты пришел к правителям бабочек и сказал: «Я пришел сделать вас равными в благоденствии». И правители покорились…
— Хватит, — остановил ее Лабастьер. — Мне совершенно не интересно слушать этот краткий пересказ ваших религиозных постулатов. Давай-ка, я расскажу тебе, как все было на самом деле. Прямо сейчас. Хочешь?
Наан кивнула несколько раз подряд.
— Молодец, — Лабастьер прилег, вытянувшись на ковре и положив голову ей на колени. — Давай так: я буду рассказывать, а ты будешь почесывать мне голову и гладить волосы. Так мне лучше думается. Ты ведь знаешь, в моей жизни не так уж много удовольствий, почти всю ее без остатка занимает работа.
— О да. И мне, признаюсь, странно это… — ответила Наан и послушно провела рукой по его волосам. — Ты можешь превратить свою жизнь в сплошной праздник, заслуги твои неоценимы, а возможности беспредельны. Но вместо этого…
— Сейчас ты все узнаешь и все поймешь, — остановил он ее и закрыл глаза, погружаясь в водоворот воспоминаний.
2
Рыба ослепла, не знала она,
Есть ли, куда ей плыть.
Молча она опустилась до дна
И там поняла, как быть.
Рыбу спасло, что она — одна:
Времени нет грустить…
— Жена моя, — доверительным тоном произнес Рамбай, разбудив Ливьен среди ночи на четвертые сутки обратного перелета. Его глаза блестели лихорадочным блеском. — Я долго думал и понял: от всех тех премудростей, которым думатель обучил нашего выдающегося сына, тот повредился умом. Немножко.
Они лежали на мягком ворохе сухих листьев в глубине просторного уютного дупла. Ливьен огляделась. Похоже, Сейна, Дент-Байан и Первый крепко спят. Кивком и вопросительным взлетом бровей она предложила мужу растолковать свою мысль. Тот пояснил:
— «Сто самок», сказал он. Ему нужно сто самок. Рамбай — сильный, но МНЕ нужна только ты…
— Да, — согласилась Ливьен, — мне и самой все это кажется странным. Но понимаешь… Я не решаюсь спросить его, что за странную авантюру он затеял. Я его боюсь. — Ей нелегко далось это признание.
— Ливьен боится?! — в голосе мужа послышалась насмешка. — Собственного сына?! — Он помолчал и закончил: — Рамбай тоже.
Ливьен тихо засмеялась, а самец, сердито глянув на нее, продолжил:
— Сто самок… Сто самок… — повторил он почти мечтательно. — Когда я почувствовал себя настоящим самцом, мне тоже казалось, что их нужно очень много. И я взял сразу троих. Ты знаешь, Рамбай говорил… — И неожиданно резюмировал. — Нам надо быть построже со своим ребенком.
— Что ж, давай, попробуем повоспитывать его, — с иронией в голосе согласилась Ливьен. — Ты начнешь, а я поддержу тебя.
— Да? — похоже, ее предложение не показалось Рамбаю удачным.
— Да. А сейчас лучше поцелуй меня. Мы так давно не были вместе.
— Давно, — согласился Рамбай. — Двое суток.
Следующий день они провели в полете, почти не общаясь друг с другом. Но вечером, когда все расселись у костра, и Дент-Байан принялся готовить махаонское блюдо — лепешки из засушенной и толченой саранчи, — Рамбай все-таки решил затеять беседу с сыном.
— Тебе нужно сто самок? — произнес он с такой легкой интонацией, будто переспросил только что произнесенную фразу, или словно названные самки прячутся где-то поблизости, и добрый папа готов прямо сейчас подарить их сыну.
Ливьен и Сейна, тревожно переглянувшись, прислушались.
— Да, отец, — пепельно-серые глаза Первого выражали почтение и насмешку одновременно. — Пока сто.
— Зачем так много? Хватит и… — Рамбай опасливо глянул на Ливьен, — … и пятерых. Я знаю. Я уже давно — взрослый.
Несмотря на легкий укол ревности (что бы ни говорил муженек ей, оказывается, он не отказался бы от пятерых!), Ливьен еле удержалась от того, чтобы не рассмеяться.
Но Лабастьер был серьезен:
— Ты хочешь сказать, отец, что столько самок достаточно для любви?
Рамбай утвердительно кивнул.
— Думаю, ты прав, отец, у тебя есть опыт. Но мне они нужны для другого.
— Самки больше ни для чего не нужны, — сделав большие глаза, категорично заявил Рамбай. А Ливьен подумала: «Ах, наглец. Я еще припомню тебе эти слова…»
— Они нужны мне для того, чтобы рожать воинов.
Идея показалась Ливьен сомнительной, и она, наконец, решила вмешаться:
— Если тебе нужны воины, не лучше ли воспользоваться услугами тех, кто уже рожден без твоего участия? Я еще никогда не слышала, чтобы родители изготавливали детей для каких-то определенных целей. Тем более для военных.
— Армия махаонов держится как раз на этом принципе, — заметила Сейна. — Самка рожает нескольких сыновей, и с нею во главе семья становится боевым подразделением.
Лабастьер кивнул и пояснил:
— Чужих придется долго обучать. И они могут предать. А мои дети будут телепатами, такими же, как я сам. Они сами с первого дня будут знать все, что нужно, и они не смогут прятать свои мысли от меня.
— Откуда ты знаешь?
— Знаю. Почти все технологии бескрылых невозможно применять без необходимых материалов. Но со своим телом я кое-что сделать смог…
— Если тебе нужны дети, — перебил его Рамбай, — зачем же мы летим к ураниям? От них у тебя детей не может быть.
— Может, — не согласился с ним Первый, — я перестроил свой организм таким образом, что все необходимое для зачатия ребенка есть во мне самом. А самка нужна мне только для того, чтобы выносить плод…
— Первый уверен в том, что говорит? — с сомнением качая головой, спросил Рамбай.
— Конечно, отец. И давай не будем больше возвращаться к этому. Будем есть. Лепешки, по-моему, уже готовы?
Действительно, махаонское кушанье выглядело хоть и странно, но аппетитно. А аромат от него исходил неописуемый. Дент-Байан уже разложил зеленовато-коричневые лепехи на кленовые листья, словно на тарелки, и ждал, когда остальные прекратят болтовню, чтобы приступить к трапезе.
— Будем есть, — согласился Рамбай. — Лабастьер Первый хочет много детей. Тогда ему надо много есть. Я знаю.
До территории ураний они добрались довольно быстро и без приключений. Но вот тут им предстояло застрять минимум на месяц: именно столько времени оставалось до очередного Праздника Соития, на котором Лабастьер рассчитывал выбрать себе жен.
Все это предприятие казалось Ливьен более чем сомнительным. Хотя она и помнила поразительную мягкость дикарских порядков, благодаря которым некогда осталась в живых, а Рамбай уверял, что сможет уговорить вождя и жрецов:
— Рамбая приняли в племя, хоть он и маака, — объяснял он, — значит, примут и его сына. Но Рамбай не смог оплодотворять самок ураний и взял в жены маака, тебя, о возлюбленная моя Ливьен. Значит, Рамбай — чужой. Но если бы жены-урании понесли от меня, я остался бы в племени. И стал бы его вождем. Если самки ураний понесут от Лабастьера, он будет их вождем.
В его словах присутствовала определенная логика, но все это казалось Ливьен слишком простым, чтобы быть правдой. Кроме того, если верить тому, что рассказал Лабастьер о своих благоприобретенных способностях, его дети будут маака. Устроит ли это племя? Но она не спорила. В конце концов, почему бы не попробовать? Лишь раз во время одного из разговоров на эту тему, она спросила мужа:
— Постарайся быть предельно искренним. Признайся, ты сам-то уверен в том, что говоришь?
Тот посмотрел на нее с неожиданной неприязнью и, вздохнув, ответил:
— Нет. Но так правильно.
Вечерело, когда Рамбай по одному ему ведомым меткам на стволах определил границу территории. Он предостерегающе махнул рукой, и остальные вслед за ним опустились на толстую ветвь лиственницы. Ливьен, да и все остальные, порядком измотались за эти дни и рады были любой случайной минуте отдыха.
— Сейчас нас найдут, — заверил Рамбай.
И не ошибся. С десяток воинов-дикарей в боевой раскраске появились возле них уже через несколько минут. Они в один миг окружили путников и принялись вращаться в стремительном и грозном хороводе, ощетинившись копьями и стрелами на натянутых тетивах.
Рамбай, демонстрируя мирные намерения, развел руки в стороны и что-то выкрикнул им на певучем языке ураний. Один из воинов, выдвинувшись из хоровода к центру, неподвижно повис перед путниками и пропел Рамбаю в ответ целую арию.