— Нет! Не верю! — закричал он, мотая головой и уклоняясь от ее поцелуев. — Если это так, то почему же ты сняла серьгу в то время, когда я спал?! Ты подкралась ко мне, как воровка, и связала меня! Почему же ты сначала не рассказала о своем замысле мне?!
Его глупость отрезвила ее.
— А ты подумай, — холодно отозвалась она, выпрямившись, села и отвернулась.
Пауза длилась недолго.
— Прости, — сказал он. — Действительно, если бы ты согласовала это со мной, ОН знал бы, что все это хитрость. Он никогда не поверил бы тебе, и не дал бы нам этот месяц. А он поверил, я знаю, ведь я только что был ИМ. Я даже помню, как отдал приказ всем антигравам возвращаться в Город… — он помолчал. — И все-таки мне больно.
— Мне тоже, — отозвалась она, смягчаясь. И спросила: — Я могу тебя развязать? Глупостей больше не будет?
Лишь час любви, который они, наконец, позволили себе, окончательно снял с их душ груз обмана и ощущение лживости всего и вся. А затем, когда нервное напряжение спало, Наан вновь почувствовала себя больной. И тут уж расклеилась по-настоящему.
Она то впадала в забытье, то приходила в себя и тогда видела склонившееся над собой озабоченное лицо Лабастьера. Однажды, в полубреду, ей привидилось, что Лабастьер уговаривал ее спуститься обратно — в тепло, на ту ступень Хелоу, где находилась тайная пещера мятежников. Ей привидилось, что она согласилась, и они полетели вниз. Точнее, не полетели, а почти упали, так как в полную силу крыльями работал только Лабастьер, держа Наан висящей на вытянутых руках, а она своими крыльями лишь чуть-чуть помогала ему.
…А потом оказалось, что все это был не бред, и она очнулась на мягком полу той самой уютной теплой комнатки, которая совсем недавно служила темницей плененному императору.
Очнувшись одна, она хотела было выползти наружу, но тут в проеме возник Лабастьер. Он принес нанизанные на прутик куски жаренного мяса.
— Тебе надо подкрепиться, — весело сказал он. — Я очень испугался за тебя, но кажется, кризис миновал, и дело пошло на поправку. Это мясо той птицы, которая напала на нас, я нашел ее на этой ступени. Представляешь, — добавил он с воодушевлением, — я впервые за триста лет сам готовил еду!
— Сколько я провалялась? — спросила Наан.
— Двое суток.
— Двое суток?! — вскричала Наан, приподнимаясь на локтях. — Двое суток из подаренного нам месяца?! Я должна немедленно встать!
— Успокойся, не спеши, — остановил ее Лабастьер. — Лучше подкрепись. В конечном счете твоя болезнь пошла нам на пользу.
— Каким образом? — недоверчиво спросила Наан, откусывая попахивающий дымком пресный, но сочный и душистый кусок птичьего мяса.
— Если бы ты не заболела, мы были бы сейчас уже на полпути к Пещере. И мы бы плелись сейчас по снежной пустыне, потому что обледеневшие крылья не способны удержать бабочку в воздухе, тем более в таком разреженном, как там…
— Нам еще предстоит это, — заметила Наан, дожевывая кусок и чувствуя, что силы действительно возвращаются к ней.
— Вовсе не обязательно, — заявил Лабастьер. Император уверен, что мы отправились туда. А мы вместо этого спустимся вниз, доберемся до города маака, изменим нашу внешность, смешаемся с толпой и будем жить долго и счастливо. А?!
Наан перестала жевать и изумленно посмотрела на Лабастьера. А ведь это настоящий выход!.. Ей такая возможность и в голову не приходила. Он действительно становится самостоятельным самцом.
Он же смотрел на нее, улыбаясь блаженно и глупо.
— Но если я изменю внешность, будешь ли ты, коварный самец, любить меня?
— Конечно, нет, — засмеялся он. — Для того-то я это все и придумал.
13
Если бы только Охотник знал,
Где поджидает кот,
Он никогда бы туда не летал,
Пусть его кот не ждет.
Если не хочешь, чтоб кто-то поймал,
Не залетай вперед.
Весь следующий день Наан пролежала, не вставая, терзаемая приступами отчаянного кашля. Однозначно, это была пневмония. Но метаболизм теплокровных бабочек интенсивен, и болезни, если они и случаются, длятся недолго. Уже к вечеру она почувствовала, что идет на поправку.
Они обсуждали идею Лабастьера и приходили к выводу, что, возможно, у них все-таки есть будущее. За месяц им на собственных крыльях, конечно же, не долететь до Города, но там, внизу, в диком лесу, они смогут скрываться сколь угодно долго и, если повезет, рано или поздно доберутся до него. Они оба понимали, что все далеко не так просто, и шансов быть пойманными у них значительно больше. Но оба старались казаться наивнее, чем есть и поддержать другого своей показной уверенностью в успехе.
Но еще больше они разговаривали на самые отвлеченные темы, просто, чтобы лучше узнать и понять друг друга. Неожиданно оказалось, что представление Лабастьера о своей возлюбленной, искаженное памятью того существа, частью которого он был, мало соответствует реальности. Да и Наан, как выяснилось, не совсем точно знала, каков он на самом деле. По большому счету, он и сам еще не очень хорошо знал себя.
— Почему вы такие разные? — спросила она однажды. — Почему все лучшее, что я видела В НЕМ, в тебе сохранилось, а все то, что пугало и отталкивало меня, исчезло?
Лабастьер ненадолго задумался.
— Я, кажется, понимаю, о чем ты говоришь. И постараюсь объяснить тебе. Император взвалил на себя непосильную ношу, и она деформировала его. Если поначалу телепатия служила для его телесных воплощений не более чем средством связи, через несколько поколений она перевела его в иное качество. Его личность как бы «размылась» в тысячах воплощений. Он действительно перестал быть бабочкой. Я помню… Я очень много видел и слышал, очень много знал и понимал, но чувствовал я совсем не так. Тускло. Я цепенею даже сейчас, когда вспоминаю это ощущение. Единственное, чему я удивляюсь, так это тому, что я так легко адаптировался, став самостоятельным. Наверное, это благодаря тебе.
Наан пропустила мимо ушей лестное для нее признание и продолжала расспросы:
— Но если ты говоришь, что ему плохо, тогда зачем ему все это? Не понимаю!
— Ему, собственно, не с чем и сравнивать… Как бы тебе объяснить… — он беспомощно поморщился и потер затылок. Как объяснить… Ты знаешь про космический проект императора?
— Да. Мне рассказал о нем Дент-Харрул.
Лабастьер непонимающе глянул на нее, и она уточнила:
— Тот зеленоглазый мятежник, которого ты чуть было не пристрелил.
— А-а… — кивнул Лабастьер с легкой усмешкой; ему явно доставляло удовольствие это воспоминание. Еще бы, ведь это был его первый самостоятельный и решительный поступок после отделения от императора. — Помню. Помошник твоего брата. Так вот, ты знаешь, почему бабочки до сих пор не отправились в космос? — Наан отрицательно покачала головой, и Лабастьер объяснил: — Потому что возглавить такой полет может только сам император — одно из его воплощений. Никому другому он не доверит этого. Но расстояние, на котором действует телепатическая связь, не бесконечно. И он боится. Потерять хотя бы одно из воплощений ему так же страшно, как тебе, например… вырвать зуб. Даже страшнее.
— Но если этот зуб болит?
— Если болит, это дело другое! Недаром воплощения императора никогда не умирают от старости, а кончают жизнь самоубийством, как это было когда-то принято у вас, махаон.
Наан усмехнулась. Император в своем амплуа. Запретив эфтаназию законом, для себя он вновь сделал исключение.
Лабастьер, тем временем, продолжал:
— Но если все-таки не болит?! Кому-нибудь может прийти в голову вырвать себе зубы лишь потому, что ему сообщат, что каждому отдельному зубу так будет лучше, и жить они будут самостоятельно? Но еще больше он боится того, что отделившееся воплощение пойдет его же путем, там, далеко в космосе, оплодотворит тысячи самок и создаст тысячи своих воплощений… Он не знает, что произойдет при встрече двух таких множественных существ — слияние или гибельная борьба.
Наан сменила тему:
— А по поводу его божественного происхождения? Выходит это полный обман, не имеющий под собой ни малейших оснований?
— Все не так бесспорно. Давай разберемся для начала, что же такое Бог. Ни махаоны, ни маака, ни урании не добрались в этом направлении познания даже до половины того пути, который прошли бескрылые. У них, как и у нас, было множество религий, одни сменялись другими, порой даже воевали друг с другом! Но в отличие от нас, бескрылые все-таки сумели обобщить весь свой опыт в этой области, и они создали науку — прикладную теологию. Науку о Боге. Они НЕ ВЕРИЛИ, но они не были и атеистами. Они ЗНАЛИ.
— Так что же такое Бог? Неужели кто-то действительно может ответить на этот вопрос? Ты, ты сможешь мне это объяснить?! — Она вспомнила, как зубрила в мнемотеке Храма постулаты Новой Веры и, пытаясь вникнуть в их смысл, не находила его.
— Ты думаешь, можно изложить курс целой науки, главной науки бытия, в двух словах?
— Попробуй.
— Не знаю…
Наан выжидательно смотрела на него.
— Что ж, начнем. Бог — это ничто, пришедшее в гармонию и создавшее из себя все.
— Эта сказочка мне знакома! — возмутилась Наан. — Это — Первый постулат Новой Веры!
— Да! В том-то и дело, что император, взяв конечные выводы науки бескрылых, превратил их в постулаты, в аксиомы без доказательств. Он посчитал, что знание бабочкам вовсе ни к чему, и вновь заменил его слепой верой, добавив кое-что и от себя.
— Зачем?
— Он считает, что для вашей же пользы.
— «Вашей» или «нашей»?
— Не лови меня на слове, я еще не привык считать себя обычной смертной бабочкой.
— А ты боишься смерти?
— Я еще не осознал, не прочувствовал, что это такое. Но уже, кажется, начинаю. Во всяком случае, я не мог бы так хладнокровно убивать, как это делает ОН.
— Много? Он много убивает?