Да, точно, вчера Веретьев настаивал на том, чтобы Таня осмотрела ушибленную голову молодой женщины. Неужели спустя сутки последствия сотрясения мозга дали о себе знать?
– Таня, Таня, – позвал он.
Молодая медсестра вышла из своей палатки, глянула враждебно, как чужая.
– Посмотри, пожалуйста, Ирину, она вчера упала и сильно ударилась головой.
– Это вы сильно ударились головой, как я погляжу, – с некоторым вызовом сказала Таня, и Веретьев вытаращил глаза, потому что никогда она так не позволяла себе с ним разговаривать. Ничего, кроме обожания, ни разу не слышал он у нее в голосе.
– Нет-нет. – Ирина шагнула к костру, протягивая руку в знак возражения. – У меня все в полном порядке. Никаких последствий от падения нет. Я совсем по другому вопросу.
– Что-то случилось? – Взгляд Веретьева стал серьезен, потому что он вдруг осознал, что эта женщина ни за что бы не пришла вечером в лес, да еще с ребенком, если бы не крайние обстоятельства. Не была она похожа на ветреную и пустую искательницу приключений. Совсем не была. – Вы видели беглых заключенных?
– Нет, я их не видела, но, кажется, знаю, кто их кормит, – сказала она.
– Кормит? И кто же?
– Полиект Кириллович. У него собаки и термосы. Но этого не может быть, потому что он привозит с почты корм. Понимаете?
– Нет, – искренне признался Веретьев.
Таня смотрела на молодую женщину с нескрываемым неудовольствием, как будто насквозь видела все ее ухищрения и дурацкие придумки.
Ирина инстинктивно повернулась к ней спиной.
– Я сейчас попробую объяснить, хотя это непросто. Видите ли, Полиект Кириллович за последние два месяца сделал мне много добра, и я не хотела бы выглядеть неблагодарной, но все это так подозрительно.
Таня у костра демонстративно фыркнула. От походной кухни в их сторону выдвинулась Надежда Александровна, сунула в руки Татьяне черпак, подхватила на руки ребенка, который переминался с ноги на ногу, все так же цепляясь за материнскую руку.
– На-ка, иди ребятам картошку накладывай, ужинать всем пора, – строго сказала она Татьяне. – Нечего на чужих разговорах уши греть. А ты, малыш, пойдем с бабой Надей. Я тебя картошечкой накормлю и будем шишки собирать. А мама пока с дядей поговорит.
– Я в поварихи не нанималась, – огрызнулась Таня. – У меня другой функционал в отряде.
– Ну, все мы на что-то не нанимались, но жизнь такая, что все враз измениться может, – философски заметила немолодая женщина. – А про повариху тебе стыдно должно быть. Сама знаешь, как Ольге непросто. И я тебя целый день не напрягала, сама приготовила и обед, и ужин. Но уж по тарелкам разложить сможешь, чай, не переломишься.
У Тани вспыхнули уши. Сквозь фарфоровую кожу полыхал жаром пламень, постепенно перебираясь на тонкую лебединую шею. На мгновение Веретьеву стало ее жалко. Но он тут же забыл и про Таню, и про ее позор, лишь благодарно улыбнулся Надежде, которая увлекала за собой доверчиво идущего по мягкому мху ребенка.
Он заметил, что Ирина проводила сына глазами и, только убедившись в полной его безопасности, снова повернулась, готовая продолжать разговор.
– Давайте отойдем, – сказал он, – присядем вон там, где нас никто не слышит, и вы мне расскажете все, что вам известно.
Свой рассказ Ирина уложила минут в пять. Он отметил, что говорила она четко и последовательно, легко подбирая слова и не испытывая в них ни малейшей трудности. Умеющих формулировать свои мысли людей он ценил.
– Не получается, – сказал он задумчиво, когда молодая женщина закончила.
– Что не получается? – не поняла она.
– Ваш сосед не может кормить в лесу сбежавших зэков.
– Вы правда так считаете? – Ее лицо выражало такое неприкрытое облегчение, что Веретьева затопила волна нежности. И тут же спохватилась: – А почему?
«Молодец, во всем пытается дойти до сути, просто на слово не верит», – отметил Веретьев. Эта молодая женщина нравилась ему все больше и больше. Как человек, разумеется. Надо будет узнать, кем она работает, и пригласить в компанию. Лаврецкий с ног сбился в поисках качественных кадров, а тут такой экземпляр в деревне пропадает.
– Да потому что, судя по вашему рассказу, все те два месяца, которые вы тут живете, ваш сосед каждый день, утром и вечером, уходит в лес с собаками и термосами. Так?
– Ну да.
– А заключенные из расположенной неподалеку колонии сбежали только позавчера.
– Точно. – Голос Ирина расстроенно пополз вниз. – И как же я сразу про это не подумала. Вот дуреха, это же очевидно.
У нее от огорчения даже слезы выступили на глазах, и Ирина закинула голову вверх, чтобы не дать им выкатиться.
– Но вы молодец.
От его слов она посмотрела недоверчиво, шмыгнула носом, вопросительно и чуть сердито.
– Меня вовсе не надо утешать, я не ребенок.
В ее движении головой было что-то от дикой лошади, и Веретьев вдруг внезапно подумал, что в этой женщине нет ни капли покорности. Норовистой была эта лошадка, ох, норовистой, и от понимания этого факта объездить ее хотелось все сильнее, как и положено настоящему берейтору.
– Я вас и не утешаю. – Он позволил себе улыбнуться. – Я констатирую факт. Вы молодец, что подметили эту странность. Ваш сосед кормит собак готовым сухим кормом, который заказывает по почте, но при этом дома у них огромные кастрюли, жена печет большие пироги, явно избыточные для семьи из двух человек, даже с учетом того, что в гости можете заглянуть вы с сыном, и он ходит в лес дважды в день с большими полевыми термосами.
– И что это значит?
– Это значит, что ваш Полиект Кириллович действительно кормит кого-то на болотах. Только он не Бэрримор и это не беглые каторжники. Те сбежали два дня назад, а утопленники, которые нашлись, а потом пропали, провели на воздухе не меньше недели, а то и две.
– Какие утопленники? И кого же тогда может там кормить Полиект Кириллович?
– А вот это как раз вопрос. Ира, вы точно в своем детстве не слышали ничего интересного, связанного с этими местами? Каких-то баек, легенд? Ориентировочно годов из семидесятых прошлого века?
– Я только в восемьдесят седьмом родилась, – мягко сказала Ирина. – И честно, ничего такого не помню. Бабушка вообще о прошлом говорить не любила. Она была человеком довольно закрытым.
– А дедушка?
Вопрос казался дурацким и вырвался раньше, чем Веретьев спохватился, что ведет себя неприлично. Какая ему разница, какой характер был у ее давно умерших родственников? Однако Ирина ответила быстро и послушно, как будто считала его расспросы в порядке вещей.
– Дедушка умер за десять лет до моего рождения. Папа тогда еще школьником был. Он рассказывал, что бабушка тяжело это пережила. Она деда очень любила.
– Болел? – зачем-то уточнил Веретьев, никогда до этого момента не замечавший за собой болезненного любопытства.
– Нет. Погиб. Он геолог, руководитель геолого-разведывательной экспедиции, что-то не так пошло, я точно не знаю, но даже тело его не нашли, очевидцы его смерти были, но поиски ни к чему не привели. На кладбище даже могилы его настоящей нет. Только камень надгробный на участке земли. Да и то соседи настояли, точнее, бабушкина подруга Ангелина Вениаминовна и тетя Маиса, Полиекта Кирилловича мать. Они сказали, что неправильно это, когда некуда на могилку сходить, не по-православному. Но бабушка на кладбище все равно никогда не ходила. Она верующей не была и, как мне кажется, до конца своих дней считала, что дед может быть жив.
– Кажется?
– Она не любила про это говорить. Только раз как-то сказала, что своими глазами она его мертвого не видела, а чужим языкам с детства доверять не приучена. Вот как-то так, только это, наверное, не имеет отношения к делу.
– Наверное. А где именно погиб ваш дед?
Ирина пожала плечами.
– Не знаю. В горах, наверное. Папа говорил, они в горах часто работали, изучали разные скальные породы. Или в пустыне. Дед в Среднюю Азию часто ездил, это еще когда папа маленький совсем был. Бабушка ругалась, что ребенок безотцовщиной растет, и дед все обещал поближе к дому перевестись.
– Получается, не успел, – задумчиво сказал Веретьев.
К ним подошла Таня, глаза у нее были бешеные.
– Саша, надо поесть, – сказала она. – Ты целый день по болотам мотался, а до этого всю ночь не спал. Ты же должен еле на ногах стоять. Нельзя так.
– Простите, – тут же покаялась Ирина. – У вас важные дела, а я тут вас отвлекаю со своими глупостями.
– Это не глупости, – с досадой заметил Веретьев. – Поведение вашего соседа действительно выглядит подозрительно, хотя зэки тут и ни при чем.
– Но к вам-то это отношения не имеет.
– Да бог его знает. У нас, видите ли, товарищ пропал. Мы кое-что нашли на болотах тревожное, он пошел информацию собирать и так и не вернулся.
– До сих пор? Я помню, что вы его вчера искали.
– Да, до сих пор.
– Пашка не мог погибнуть на болотах, – убежденно заявила Ирина. – Он их как свои пять пальцев знал.
– Вот и жена его, Оля, то же самое говорит. Но если на болотах прячутся какие-то чужие люди, те самые, которых ходит кормить ваш сосед, то тонуть не обязательно. Что-то же эти люди здесь скрывают, а значит, вполне могло так случиться, что Паша стал нечаянным свидетелем их секретов.
– Ты есть пойдешь или нет? – нетерпеливо спросила не уходившая Таня.
– Есть? Пожалуй, да. – Голода Веретьев не чувствовал, но «дрова» в организм подкидывать надо было своевременно и в должном количестве. Он шагнул в сторону костра и потянул Ирину за руку. – Поужинайте с нами. У нас картошка вкусная, нигде такой нет.
– Да мы вроде уже поужинали.
– Ну, значит, просто попробуйте нашу картошку. Пойдемте, Ира, вон сынишка ваш как ее уплетает.
Мальчик, сидевший на коленях у Надежды Александровны, действительно вовсю орудовал ложкой. Детские щечки были перемазаны. Выглядел он забавно, и у Веретьева привычно защемило в груди. Он любил детей и всегда мечтал их иметь, но вот не срослось. Он шагнул в круг, подошел и сел рядом с Надеждой, отметив, что парни, как всегда, с готовностью пододвинулись, освобождая ему место.