– А что именно у тебя перестроилось, кроме аппетита и иммунной системы?
– Терморегуляция.
– О, это я заметила. В твоей спальне жуткий холод! Ты что же, можешь гулять в мороз без верхней одежды?
– Нет, – улыбнулся Эдуард. – Просто я могу дольше выдерживать ту или иную температуру. Это, кстати, очень удобно и выгодно. Мне ничего не стоит до самой весны ходить в легком осеннем пальто и экономить на отоплении – свежесть воздуха в комнате не доставляет мне никаких неудобств. Главное следить, чтобы от сырости не появился грибок. С теплом – тоже самое. У меня не будет ожога, даже если я опущу руку в кипяток.
Вот это мужчина! Не мерзнет, не болеет. И кормить почти не нужно.
– А как насчет характера? – поинтересовалась я. Помнится, Аннабель писала в своем дневнике, что после выхода из комы ее старший брат сильно изменился. – Он остался прежним?
Эдуард пожал плечами.
– В целом, да. Хотя родные говорили, что я стал холодным и бесстрастным. Мне трудно об этом судить, Софи. Мое тело претерпело изменения, но внутри-то я остался таким же, каким был. Разве что, начал проще относиться к окружающим, спокойнее реагировать на ошибки и неудачи.
Неудивительно. Когда в твоем распоряжении вечность, по поводу неурядиц действительно можно не волноваться.
– Это так необычно… – есть уже не хотелось, поэтому я положила вилку в тарелку и теперь просто смотрела на своего собеседника. – Сказка оказалась реальностью, и сказочного в ней почти не осталось. Вампиры всегда были загадочными мистическими существами, а тут вместо мистики какая-то биология.
– Так и есть, – кивнул Эдуард. – Я долгое время пытался понять, что именно во мне изменилось. Неоднократно сдавал на исследование кровь, кусочки кожи, проверял сердце и мозг. И могу твердо сказать, что никакого колдовства или бесовского промысла тут нет. Мое сердце бьется медленнее, чем у обычного человека, да и температура тела чуть ниже – примерно на полтора градуса. Доктора говорят, все дело в головном мозге. Видимо, господин путешественник каким-то образом повлиял на его отдельные участки. В совокупности с комой и, возможно, клинической смертью, это привело к тому, что данный орган стал действовать по-другому.
– Доктора, наверное, были счастливы работать с тобой. О твоем необычном здоровье можно написать кучу диссертаций.
– Может быть, и можно, – хмыкнул барон, – а только я – не мышь и не лягушка, чтобы препарировать меня, как вздумается. Мне пришлось хорошо заплатить за свою конфиденциальность, София.
О, не сомневаюсь. А уж сколько денег у него уходит на поддельные документы! Жить, не привлекая к себе внимание, подчас бывает очень дорого.
– Тебе встречались другие люди, которые… м-м… тоже подверглись обороту?
– Конечно, – кивнул Эдуард. – Их не так уж много, однако, они есть.
– У вас имеется какая-нибудь организация? Общество? Или, например, братство?
Барон покачал головой и налил мне чаю из стоявшего на столе заварочного чайника.
– Никаких организаций нет. По крайней мере, мне о них ничего не известно. Каждый из нас предпочитает жить сам по себе и с «собратьями» почти не общается. Через несколько лет после оборота я попытался отыскать человека, сделавшего меня таким. Хотел задать ему несколько вопросов по поводу своего нового состояния, спросить, как жить со всем этим дальше.
– Ты его нашел?
– Нашел. Но он отказался со мной разговаривать. Сказал, что никакой помощи мне не требуется, и я во всем разберусь сам. Попросил больше его не беспокоить. Правда, напоследок уточнил, не пожалел ли я, что стал таким.
– А ты?..
– А я не пожалел. Не было ни одного дня, София, когда бы я раскаялся в своем решении. Мне нравится быть тем, кто я есть, и я никогда не пожелал бы себе иной участи.
Взгляд Солуса был серьезным. Я смотрела на Эдуарда и понимала – он искренен, как никогда. Его действительно все устраивает.
Снова вспомнился дедушка подруги, умерший в девяносто два года, и мечтавший о смерти, как об избавлении от немощи. Конечно, особенности Солуса позволяют ему оставаться молодым и здоровым на протяжении столетий, но как быть с заполнением досуга? Проще говоря, неужели ему не скучно так долго бродить по свету?
– Эд, чем же ты занимался все это время?
Он вопросительно приподнял бровь.
– Ты прожил порядка двухсот тридцати лет. За этот срок можно переделать все дела, какие только способен придумать человек. Неужели ты… ну… не устал от жизни?
– Не устал, – усмехнулся барон. – Она не может утомить, Софи. Можно устать от образа жизни, но никак не от нее самой. Я знаю, многие люди, дожив до солидных лет, мечтают покинуть этот мир. И их можно понять. Кого-то мучают болезни, кто-то скорбит по умершим родственникам, кто-то вынужден коротать дни у телевизора или окна. Поверь, Софи, если бы у них была возможность встретить свои солидные годы здоровыми и полными сил, никому и в голову бы не пришло думать о смерти. Жизнь прекрасна, потому что дает кучу возможностей для реализации самых смелых идей. К тому же, она постоянно меняется. Каждый год в мире появляется что-нибудь этакое, способное углубить твои знания, подарить новый опыт, открыть ту или иную тайну… Когда мне было двадцать четыре года, я заинтересовался машиностроением – конструированием паровозов. На моих глазах примитивные механизмы превратились в скоростных гигантов, обгоняющих ветер. И я горжусь, что был одним из тех, кто сделал их такими. Я много путешествовал, воочию видел, как строились города и развивались страны. Я никогда не сидел на одном месте, поэтому и скучно мне никогда не было.
О да. На одном месте ты не сидел. Но будем честными: дело здесь не только в любопытстве и желании познать мир.
– А как же цена? – тихо спросила я. – Не слишком ли дорого приходится платить за свое здоровье и долголетие? Особое питание, постоянные переезды, подделка личности, в конце концов. Тебе ведь постоянно приходится выдавать себя за другого человека – собственного сына, внука, правнука…
Солус пожал плечами.
– В моем случае это неизбежно. Ты права, платить надо за все, и с этим ничего поделать нельзя. Я не могу задерживаться на одном месте дольше, чем на двадцать – двадцать пять лет. Люди начинают обращать внимание на отсутствие у меня морщин, артрита и седых волос, – барон криво улыбнулся. – Приходится собирать вещи и менять место жительства. Я привык, София, и давно не вижу в этом проблемы.
– Тем не менее, ты периодически возвращаешься в Ацер.
– С Ацером сложнее. Здесь меня могут узнать, поэтому чаще, чем раз в полвека, сюда лучше не соваться.
Конспиратор, ага. Интересно, знает ли барон, что рядом с ним находится человек, который осведомлен о его тайне? Я хотела задать ему этот вопрос, но передумала. Нынешний день принес нам слишком много впечатлений, поэтому о Руфине Дире лучше поговорить в другой раз. Однако закинуть удочку для этого разговора можно и теперь.
– Кто-нибудь знает о твоем секрете, Эд? Кроме меня, разумеется.
– Конечно, – кивнул барон. – Он известен Николасу Муну и еще одному надежному человеку из столицы.
– Надо полагать, эти господа помогают тебе добывать кровь.
– Совершенно верно, – невозмутимо ответил Солус. – Более того, им известно, что я ею питаюсь. И – нет, их это не шокирует. Они получают от меня достаточно денег, чтобы иметь крепкую нервную систему. Еще вопросы?
Мне стало неловко. Вопросов у меня по-прежнему было много, однако задавать их все в один вечер было бы неправильно. Разве что…
– Ты когда-нибудь был женат, Эд?
Он удивленно приподнял бровь.
– Нет. Сдается мне, я уже говорил тебе об этом.
– Не мог же ты прожить столько времени один!
– Конечно, не мог. Но разве для этого обязательно надо жениться?
Я почувствовала, как мои щеки заливает румянец.
В самом деле, то, что Солус ни разу не приносил брачных клятв, вовсе не означает, что он двести лет к ряду соблюдал целибат. Женщин у него наверняка было немало. Да еще каких! Находиться рядом с таким мужчиной могли только настоящие леди.
– Каждому человеку, даже самому свободному и независимому, нужен кто-то, кто станет ждать его дома, радоваться его победам и поддерживать во время невзгод, – сказала я. – Который будет вдохновлять на подвиги и создавать уют. Который станет для него особенным и будет его любить. Неужели у тебя не было такого человека?
Несколько секунд Эдуард молчал и рассеянно смотрел куда-то мимо меня. Ко мне же пришла запоздалая мысль, что последний вопрос был слишком личным, и задавать его все-таки не стоило.
– Я привык жить в один, – наконец ответил Солус. – Знаешь, Софи, иногда мне кажется, будто меня выбросило на обочину времени. Люди рождаются, любят, стареют, умирают, а я стою в стороне и просто за ними наблюдаю. У меня было немыслимое количество знакомых – друзей, коллег, очаровательных женщин и даже врагов. Почти все они теперь мертвы. Те же, кто еще жив, через тридцать-сорок лет последуют за ними. А я останусь таким, какой есть сейчас, и буду по-прежнему стоять в стороне и наблюдать уже за другими людьми. Не скажу, что это меня расстраивает, София. Люди приходят и уходят. Их нельзя привязать к себе, нельзя удержать рядом на больший срок, чем отмерен каждому из них. Я научился впускать публику в свою жизнь и так же легко отпускать. Все мы, так или иначе, остаемся в одиночестве, и это нормально. Что же до любви, то она бывает разной. Любовь к своему делу, погружение в него с головой дарит ощущение не меньшего счастья, чем чувства юной прелестницы. Я не монах, София. В моем окружении было немало барышень и дам. Однако ни одна из них не вызывала во мне столь сильного восторга, чтобы я захотел рассказать ей о своем секрете и попросить провести со мной остаток дней. Между тем, воспитание и убеждения требуют от меня всегда и ко всем относиться честно и деликатно. Каждой своей знакомой я давал понять, что не намерен жениться, а потому у каждой из них был выбор – продолжать со мной отношения или нет.