***
Бальное платье прибыло в Ацер незадолго до обеда. Что интересно, привезла его Аника Мун. С госпожой трактирщицей мы встречались каждый день. Узнав, что я теперь работаю в кухне, она нарочно стала приезжать в замок раньше, чтобы немного со мной поболтать. В этот раз помимо сумки с готовой едой Аника принесла широкий объемный пакет, из которого виднелся крючок пластмассовой вешалки.
– Это тебе из театра передали – сказала госпожа Мун, бережно, как ребенка укладывая пакет передо мной на стол. – Их курьер знает, что я в Ацере подрабатываю. Самому-то, небось, за город тащиться неохота, а я-то в любом случае поеду. Вот, заехал в наш ресторан, мешок этот привез. Сказал, в нем платье и туфли. Они для зимнего бала, да?
– Для него, – кивнула я, пытаясь сообразить, как открыть пакет – кто-то на совесть замотал его скотчем.
– Красивые, наверное. Покажешь?
Вдвоем мы перенесли посылку в гостиную и, разместив ее на диване, принялись бережно разрезать полиэтилен прихваченными из кухни ножницами.
Платье действительно оказалось прелестным. Как и обещала баденская костюмерша, оно было винного цвета, с открытыми плечами, широкой юбкой и корсетом, расшитым черными и красными бусинами. Ни дыр, ни пятен, ни рваного кружева я на нем не заметила. Размер у платья тоже был подходящий – об этом свидетельствовала и крошечная этикетка с номером, и весь его внешний вид. Эпохе, заявленной программой бала, оно соответствовало с большой натяжкой, но в целом для праздника годилось.
– Вот это наряд! – присвистнула Аника, вынимая из пакета свернутый в рулон тяжелый подъюбник. – Будешь в нем, как принцесса, точно тебе говорю. А туфельки? Тоже, наверное, симпатичные. Доставай их скорее.
Туфли лежали на самом дне полиэтиленового мешка. Когда же я извлекла их оттуда, мое воодушевление сменилось недоумением.
Во-первых, присланные из театра башмаки, оказались не туфлями, а босоножками. Во-вторых, они были мне безбожно велики – размера на два, а то и больше. В-третьих, выглядели, как пара чудовищ из страшных баденских сказок – облезло-коричневые, с потрескавшимися каблуками и полустертой подошвой.
К босоножкам прилагалась короткая записка, сообщавшая, что другой обуви найти для меня не удалось, и если она придется мне не по вкусу, я могу надеть на бал что-нибудь свое.
Предложение было обоснованным, но совершенно бесполезным, ибо из «своего» у меня имелись только две пары тяжелых демисезонных ботинок.
Аника, увидев коричневых уродцев, присвистнула снова.
– Это что такое? – удивилась она. – Ошибка? Или чья-то глупая шутка?
Я молча протянула ей записку. Госпожа Мун пробежалась по ней глазами.
– Похоже, башмачки мне придется покупать самой, – пробормотала я, укладывая босоножки обратно в пакет. – Аника, не могли бы вы подсказать, где в Бадене находятся обувные магазины?
– Ничего покупать не нужно, – ответила трактирщица. – Я одолжу тебе свои туфли.
Я вопросительно приподняла бровь.
– У меня есть красивые красные лодочки, – госпожа Мун вздохнула. – Я их купила давным-давно, еще до замужества. Увидела в витрине магазина и влюбилась без памяти. Я тогда стройная была, прямо, как ты. И ножки у меня были худенькие и изящные, не то, что сейчас… А надевала я их всего один раз – на праздник. С тех пор они так в коробке и лежат. Тебя, наверное, дожидаются, – женщина усмехнулась. – Перешлю их в Ацер сегодня вечером. Примерь, не побрезгуй. Вдруг подойдут?
– Спасибо, Аника, – улыбнулась я. – Это было бы здорово.
– Конечно, – кивнула трактирщица. – Кстати. Кто сделает тебе прическу?
Я в ответ только хлопнула ресницами.
Действительно, кто?
А никто. Баденские сказки и театральные репетиции так забили мне голову, что я благополучно упустила из виду – для создания завершенного бального образа платья и туфель не достаточно. Еще нужны прическа, макияж, маникюр, какие-нибудь украшения. Макияж, скажем, не проблема, я отлично нанесу его сама. А вот все остальное…
– Аника, – серьезно сказала я госпоже Мун, – мне нужен парикмахер и специалист по маникюру. Можете кого-нибудь посоветовать?
– Могу, – кивнула та. – В качестве парикмахера соседку свою советую. Очень старательная девочка – и пострижет, и причешет, и покрасит, если надо. Берет недорого – молодая еще, имя себе заработать не успела. Как заработает, так цены поднимет, а пока они у нее лояльные. По поводу маникюра ничего не скажу. Я его никогда не делала – на кухне ногтями красоваться неудобно и негигиенично. Но узнать узнаю. Чай, не в лесу живем, кого-нибудь да отыщем.
Ее слова меня приободрили. До праздника еще есть немного времени, и его наверняка хватит на все. Что же до украшений, то можно обойтись и без них.
Впрочем, вопрос с побрякушками тоже оказался решаемым. Решился он этим же вечером, когда в Ацер доставили ужин, а вместе с ним чудесные атласные туфельки – алые, с черным узором. На мою ногу они сели, как влитые, чем привели меня в несказанный восторг.
Эдуард, с интересом наблюдавший за примеркой, похвалил отменный вкус госпожи Мун, а затем неожиданно протянул мне узкую бархатную коробочку.
– Это аксессуары к обуви и платью, – с улыбкой сказал он.
Я открыла коробочку и ахнула. Внутри на мягкой подушечке лежала витая серебряная нить, украшенная россыпью маленьких красных камней. «Рубины, – мелькнуло у меня в голове. – Настоящие». Рядом с нитью находились точно такие же серьги – красные с серебром. На голубом бархате они казались капельками крови.
Я подняла на барона удивленный взгляд.
– После обеда я повстречал в Ацере Анику Мун, – сообщил Солус. – Она сказала, что с твоим бальным нарядом вышел неприятный казус. Потом добавила, ничего страшного в этом нет, ибо вы уже разрешили эту ситуацию. Единственное, что по-прежнему остается неприятным – отсутствие у тебя бижутерии, которая бы подошла к бальному платью.
– Это, – я указала на коробочку, – не бижутерия.
– Верно, – согласился Эдуард. – Этот гарнитур когда-то принадлежал моей матери. Думаю, он будет хорошо сочетаться с твоим нарядом.
Боже…
– Ты позволишь мне надеть свои фамильные украшения? – изумилась я.
– Почему бы и нет? – барон невозмутимо пожал плечами. – Они тебе не нравятся?
– Нравятся! Еще как нравятся! Но, Эд… Ведь это настоящие драгоценности! Старинные и очень дорогие.
– И что с того?
– Ну… правильно ли одалживать такие ценные вещи случайной девушке?
Лицо Солуса стало серьезным.
– Не надо говорить о себе столь пренебрежительно, Софи, – строго сказал он. – И уж тем более не стоит противопоставлять свою бесценную личность холодным бездушным камням. Этот гарнитур был сделан для того, чтобы украшать прелестных дам. Какой от него прок, если вместо того, чтобы выполнять свое предназначение, он будет лежать в темном пыльном шкафу?
Что ж, логично. Мой отец тоже любит говорить, что всякая вещь непременно должна быть использована, иначе ее существование теряет смысл. Рубины – вещь, и ими, конечно, надо пользоваться. Однако от одной мысли, что я надену на бал фамильные драгоценности Солусов, спина покрывается мурашками.
Конечно же, никто не собирается дарить мне этот чудесный гарнитур, он покинет свою коробку на несколько часов, а потом снова вернется на место. Однако в том, что мужчина так просто предлагает девушке продемонстрировать половине города украшения его матери, есть что-то волнующее.
Возможно, Солус не придает этому особого значения, и драгоценности покойной баронессы в его понимании находятся наравне с мебелью, выставленной в музейных залах (помнится, во время нашей первой беседы он назвал их рухлядью). Но мне отчего-то кажется, что это не так. Эдуард отлично осознает не только материальную, но и моральную ценность этих рубинов и ни в коем случае не стал бы предлагать их кому ни попадя.
Моя бабушка рассказывала, что ее муж, мой дед, однажды преподнес ей золотой браслет, некогда принадлежавший его матери. Этот подарок стал символом серьезности его намерений, и, когда бабуля приняла украшение, попросил выйти за него замуж.
Меня замуж никто пока не зовет, однако не провести параллель между золотым браслетом прабабушки и рубиновым гарнитуром баронессы Солус я не могу. Мне хочется видеть в поступках Эдуарда намеки на нежные чувства, на желание сделать еще один шаг в развитии наших отношений.
Быть может, все это ерунда, фантазии. Барон трепетно ко мне относится и наверняка просто желает помочь дополнить бальный наряд, без какого-либо любовного контекста. И все же…
– Спасибо, – я закрыла коробочку и, приподнявшись на цыпочках, поцеловала Эдуарда в щеку. – Я буду обращаться с ним очень бережно.
Он тут же притянул меня к себе и крепко обнял.
– Я в этом не сомневаюсь, Софи.
***
В пятницу с самого утра Ацер стоял на ушах. Экскурсии были отменены, и вместо туристов замок заполонили десятки людей в форменных комбинезонах. Громко переговариваясь между собой, они таскали и распаковывали коробки с какими-то приборами, с лязгом и грохотом собирали массивные металлоконструкции, протягивали по коридорам провода.
Эдуард суетился вместе со всеми. Он носился по замку, как метеор, пытаясь контролировать все проводимые работы, дабы последние предпраздничные штрихи были нанесены идеально.
После завтрака, который барон сознательно пропустил, я попыталась поймать его в общем водовороте, чтобы пожелать доброго утра. Однако, высунув нос из левого крыла, сразу же засунула обратно, после чего, вспоминая выдвинутое кем-то утверждение, что перфекционизм является разновидностью психических заболеваний, поспешила вернуться к собственным трудам.
Черновик сборника был почти готов, и это очень радовало, ибо сдать его на проверку мне надлежало в конце следующей недели.
Необработанными оставались только песни господина Хакена, да и то не все. Тексты, которые были отсняты фотоаппаратом и продекламированы на диктофон, уже заняли свое место в соответствующем разделе черновика; теперь же предстояло разобраться с балладами, выданными в виде ксерокопий, заботливо снятых с нескольких ветхих тетрадей.