Правда, оставались выходные, которые нужно было как-то пережить. Трудиться на благо университета в субботу и в воскресенье было заманчиво, но опасно – бабуля, вставшая на защиту моего физического здоровья, пообещала приковать меня к батарее, если я не оставлю себе хотя бы эту пару дней на восстановление потраченных сил. Поэтому дважды в неделю я оставалась дома и принимала гостей – тех самых родственников-соседей-одноклассников, которым надлежало поднимать мне настроение.
Так прошел декабрь. Потом миновали новогодние праздники, а за ними январь и февраль.
О Солусе я старалась не вспоминать, и теперь мне это почти удавалось. Впереди замаячила привычная жизнь – та, которую я вела до поездки в туманный Баден.
А потом наступила весна.
***
Я заметила его случайно. Шла из филологического корпуса в кафе и неожиданно ощутила на себе чей-то взгляд. Оборачиваться было глупо – в толпе людей, появлявшихся здесь во время обеденного перерыва, рассмотреть кого-либо не представлялось возможным. Но я обернулась – и сразу же увидела знакомые глаза цвета горячего шоколада, темные волосы, собранные в хвост, и серое дорогое пальто.
В первое мгновение я решила, что мне почудилось. На секунду зажмурилась, но видение не исчезло. Эдуард Солус стоял на противоположной стороне пешеходной улицы и смотрел прямо на меня.
Внутри что-то екнуло и оборвалось.
Говорят, в марте голову сносит не только у котов, но и у людей. А потому – здравствуйте, глюки, давненько я вас не видела.
В самом деле, что Эдуарду тут делать?
Чтобы не мешать прохожим, я отступила назад, к каменным перилам узкого горбатого моста. Солус тут же напрягся и слегка подался вперед, будто боялся потерять меня из виду.
Мне, конечно же, следовало уйти. Смешаться с потоком людей, добраться, как и планировалось, до кафе, проглотить порцию грибного супа, вернуться к работе. Надежда на продолжение близкого знакомства с бароном несколько недель назад лопнула, как мыльный пузырь. Я твердо решила подобрать сопли, взять себя в руки и жить, по возможности, долго и счастливо.
И вот теперь, в первый весенний день, передо мной возникает тот, кто одним своим присутствием способен оживить мое сожженное сердце, а затем превратить его в фарш. Однако вместо того, чтобы послать его к черту и двигаться дальше, я стою на месте, будто мои ноги приросли к тротуарной плитке.
Несколько минут мы с Эдуардом смотрели друг на друга сквозь шумную толпу, когда же она, наконец, иссякла, барон пересек улицу и подошел ко мне.
– Здравствуй.
От него пахло дождем и туманом. И чем-то еще. Чем-то прекрасным, восхитительно-родным.
– Привет, – кивнула я. – Ты в столице… Какими судьбами?
– Приехал к тебе.
Я вопросительно приподняла бровь.
– Вот, – Эдуард вынул из кармана пальто небольшой полиэтиленовый пакет. – Ты оставила это в Ацере. Я решил, что должен вернуть его обратно.
Я осторожно взяла пакет и вынула из него узкую бархатную коробочку. Открыла – и на мгновение задохнулась. Внутри лежал рубиновый гарнитур баронессы Солус.
Подняла на Эдуарда изумленный взгляд – и снова забыла, как дышать. В глазах Эда плясали огни. Он смотрел на меня так же, как осенью в Ацере – нежно, пронзительно, горячо. Без тени холода и насмешки.
Кто-нибудь объяснит мне, что происходит?
– Это не мое, – голос прозвучал на удивление ровно. – Вы ошиблись, господин Солус. И напрасно проделали такой длинный путь.
– Никакой ошибки нет, – Эдуард покачал головой. – Эти украшения стали твоими, как только ты взяла их в руки. Свой же путь я проделал не зря. Я приехал в столицу еще и за тем, чтобы сделать серьезное признание. И мне очень важно, чтобы ты его услышала.
Пожала плечами.
– Я слушаю.
– София, я трус и негодяй. Замшелый истукан, замкнувшийся на самом себе. Престарелый дурак, считающий себя выше и умнее других. Я слаб, жалок, малодушен и достоин самого жесткого порицания. Ты согласна со мной?
Честно говоря, я ожидала, что он скажет, что-нибудь другое. А вообще, это немного странно – приехать с другого конца страны, чтобы прилюдно себя отругать.
– Ну… Мне кажется, ты к себе слишком строг. Хотя кое с чем я, пожалуй, соглашусь. Это все, что ты хотел сказать?
Солус снова покачал головой.
– Я знаю, что обидел тебя, София. Обидел серьезно и, что хуже всего, намеренно. Поверь, я уже за это наказан. Последние три месяца мне пришлось провести в аду, в самом его пекле. Теперь я здесь, чтобы просить прощения и пощады.
Его голос был мягок, как бархат, а глаза казались бездонными зеркалами. Я смотрела в них и видела свое отражение. Эдуард сделал крошечный шаг навстречу ко мне и тихо сказал:
– Я люблю тебя.
Несколько секунд я рассматривала его лицо. А потом разревелась. Громко, захлебываясь слезами, и привлекая внимание проходивших мимо людей.
Солус притянул меня к себе, крепко прижал к груди, что-то горячо зашептал на ухо.
Мои плечи ходили ходуном. Я вцепилась в пуговицы его пальто, не делая ни малейшей попытки остановить накатившую истерику.
– Ты – ненормальный садист, – всхлипывая и заикаясь, говорила я, уткнувшись носом в его вязаный шарф. – Душу мне вытрепал! Кровь мою выпил! Где ты был эти три месяца? Почему молчал? Зачем свалился мне на голову сейчас? Я ведь только начала привыкать, к тому, что больше никогда тебя не увижу! Что тебе от меня надо, Эд? Какое прощение? Какая пощада? Господи! Что ты вообще намерен делать?!..
– Я на тебе женюсь, – спокойно ответил Солус.
Моя истерика тут же сошла на нет. Я запнулась на полуслове и, оторвав лицо от груди барона, удивленно на него уставилась. Эдуард был невозмутим, как каменные своды его фамильного замка.
– Пошел ты к черту, – выплюнула я, оттолкнув его от себя.
Сунула ему в карман футляр с драгоценностями, а потом развернулась и быстро пошла вперед. Солус меня догнал и все так же невозмутимо зашагал рядом. Несмотря на бушующее внутри негодование, прогонять его я не стала, и некоторое время мы просто шли по улице – молча и неизвестно куда.
– Кажется, у тебя сейчас обеденный перерыв, – наконец произнес Эдуард. – И ты наверняка намеривалась провести его в кафе.
– Намеривалась.
– Если не ошибаюсь, сейчас мы идем в другую сторону.
– Плевать.
Барон пожал плечами. Я коротко выдохнула.
– Ты серьезно сделал мне сейчас предложение?
– Конечно, серьезно.
– Прямо так, посреди улицы?
– Честно говоря, я планировал поговорить об этом в другой обстановке. Но вышло, как вышло. Ты станешь моей женой?
– Нет.
– Ну же, София, не капризничай. Ты ведь любишь меня.
– С чего ты взял?
– Об этом сказала твоя истерика. Будь ты ко мне равнодушна, просто прогнала бы меня прочь.
– Как это сделал ты, да? В Ацере, в прошлом году.
– Совершенно верно.
Я остановилась, сложила руки на груди.
– Ты сказал, что нам не следует продолжать знакомство. Что ты забылся, переступил приличия и очень об этом жалеешь. И вдруг ты приезжаешь сюда, привозишь украшения своей матери, зовешь замуж. Удивительная непоследовательность, не находишь?
– Все так. Я согласен, – улыбка Солуса была кривой и вымученной. – Я – трусливый малодушный эгоист, привыкший жить для себя. Но я не лжец. В Ацере мне очень нравилось ухаживать за тобой, София. Кормить пирожными, дарить подарки, гулять по улицам, разговаривать у камина. Ты – огонек. С тобой тепло и уютно, – его лицо снова стало серьезным. – Я ведь действительно перешел границы, Софи. Я никогда никому не раскрывал душу. Тебе же мне хотелось рассказать о себе все. Хотелось, чтобы ты увидела: я не высокомерный аристократ, не кровосос из страшной старинной сказки, я – это я. И ты увидела. Приняла меня таким, каков я есть, без страха и отвращения. Происшествие же в склепе необычайно изменило мое отношение к жизни и к самому себе. Я вдруг понял, что могу за тебя убить. Волка, человека – все равно. Поверишь ли, раньше со мной такого не бывало.
Он тихо усмехнулся.
– В тот вечер я сказал Руфине Дире правду – мои руки не были запачканы в людской крови. Теперь же я виновен в смерти двоих человек. Это… ужасно. Когда-нибудь с меня спросят за сей мерзкий богопротивный поступок. Однако, совершая его, я не сомневался ни минуты. Твоя жизнь важнее моей, София. Именно это, в конце концов, меня испугало. Время твоего пребывания в Ацере подходило к концу, и мне очень хотелось его продлить – не на день и не на неделю, а на годы. Я неоднократно думал о том, как было бы славно, если бы ты осталась со мной навсегда. Собирала бы сказки, быть может, ездила в командировки, но, в конце концов, возвращалась ко мне. Ночью после зимнего маскарада я тоже долго раздумывал. Спрашивал себя: готов ли я впустить в свою жизнь другого человека, столь хрупкого и нежного?
– И решил, что не готов, – прошептала я, чувствуя, как к глазам вновь подступают слезы.
Эдуард кивнул, а потом взял меня за руку, нежно поцеловал замерзшие пальцы.
– Останься ты в замке, мне пришлось бы пересмотреть свой образ жизни. А он много лет был неизменен.
– Свобода и ничего кроме нее?
– Именно. Поверишь ли, я искренне считал, что будет лучше, если мы перестанем общаться. Лучше для всех. Двухсотлетний вампир – не самая удачная партия для умной красивой девушки.
О да, несомненно. Особенно если учесть, что красивая умная девушка вскоре состарится и умрет, а вампир останется прежним и будет жить-поживать еще пару столетий.
– И что же заставило тебя передумать?
– Свобода неожиданно превратилась в одиночество. После твоего отъезда я слонялся по замку, как неприкаянный дух. Считал, что со временем тоска пройдет, однако, становилось только хуже. Я думал о тебе каждую минуту. Вслушивался в тишину, надеясь услышать твои шаги. Непроизвольно искал твое лицо в толпе туристов или уличных прохожих. Ты мерещилась мне всюду, София! В январе я увидел в Бадене девушку в такой же куртке, как у тебя. Наверное, она очень удивилась, когда я догнал ее и окликнул твоим именем. Я словно сгорал изнутри, мой самоконтроль летел в пекло, все в буквальном смысле валилось из рук. В конце концов, я решил – довольно претворяться. Моя жизнь уже сможет вернуться в прежнее русло, потому что такая жизнь мне больше не нужна.