Схватка в ближнем бою — это всегда проверка, всегда вызов той сумме опыта и рефлексов, которую приобретаешь на тренировках. В результате в бою с американцами мы оказались лучше подготовленными. А конец у той истории был именно такой, как предупреждал седой инструктор из Подмосковья: нам — победа и легкая адреналиновая трясучка, янкесам — яма и прожорливые черви. Все было очень просто: трупы раздели и сбросили в небольшую скальную расщелину, в тех местах пещеры иногда попадаются почти на ровном месте. Заросшие всякой вьющейся мерзостью, эти каверны в земле представляют для человека не меньшую угрозу, чем небольшая яма-ловушка с заостренными деревянными колышками, смазанными жиром какой-то местной разновидности землеройки, или просто растяжки и хитро развешанные по деревьям противопехотные мины. Амеры столкнулись с этим во время вьетнамской войны и довольно успешно применяли полученный опыт на практике. Теперь они, все шестеро, стали кормом для десятка-другого падальщиков и мириадов мелких насекомых, и неизвестно еще, что хуже: хищников можно отпугнуть, но вот жуки пожирают даже живого человека, стоит ему только чуть пораниться и на минуту задержаться на одном месте…
В сельве от трупов очень скоро уже ничего не останется: двое суток, и даже кости зверье растащит по норам. Так здесь исчезает очень много народу. Сельва напоминает мне огромный зеленый океан, не затихающий ни на минуту. Тут постоянно идет война всех против всех, и люди с их передышками на сон и отдых кажутся слепыми и глухими кусками мяса. Сельва терпит их присутствие какое-то время, забавляется, глядя на их страдания и суетливую беготню, и в конечном итоге берет свое, поглощая людей без остатка, не оставляя на зеленой поверхности ни малейшего следа…
Я поправил панаму, надвинув ее сильнее на глаза, пошел на северную окраину лагеря, где Батя, или, как его зовут местные, команданте Сильверо, уже приступил к допросу пленного. Наблюдать за работой командира всегда интересно. Картина напомнила мне фотографии, какие часто печатали в свое время в газете «Труд» под общим названием «Зверства эскадронов смерти в Сальвадоре». Батя стоял, сцепив руки за спиной, расставив ноги почти на ширину плеч. На голове — армейское кепи с длинным козырьком, куртка «тигровой» камки расстегнута, рукава засучены, темно-зеленая майка открывает фрагмент широкой волосатой груди с цепочкой «собачьего жетона»,[6] который Батя носит скорее из издевки, нежели следуя правилам. Умри любой из нас, никто даже не чихнет два раза, поскольку нас тут вроде как и нет вовсе. Я — на Алтае, в командировке, откуда Наташа исправно получает письма, которые я пишу ей каждую неделю. Батя — в своем долбаном Подмосковье, муштрует новобранцев в пехотной части, где он числится заместителем командира полка, о чем его жена и двое уже взрослых детей получили соответствующее известие. Остальные ребята тоже имеют официальную отмазку, согласно которой всех нас можно как поощрить, если останемся живы, так и списать вчистую, если пропадем в местном винегрете из противоречивых интересов и запредельных амбиций.
Вообще, Батя любит вживаться в образ, вот и сейчас он закурил черную вонючую сигару — страшное оружие массового поражения, от которого дохнут не только местные комары, но и слабые на дыхалку люди. Я-то уже не курю, избавился от этой привычки еще до прихода в группу к Серебрянникову. Батя балуется табачком только на базе, а перед делом всегда завязывает на то время, что мы будем в рейде, и других на это выдрессировал строго. Однажды я решил завязать с куревом насовсем, чтобы не перестраиваться каждый раз и не тереть пухнущие от нехватки никотина уши. Стало легче жить, но иногда все еще тянет выкурить сигаретку, под которую так легко соображается…
— Ты мне сейчас не просто все скажешь, cabron![7] Я еще буду затыкать твою поганую пасть! — Батя подошел к привязанному к столбу пленному, парню лет двадцати. Тот держался храбро, хотя люди Рауля уже основательно ему наподдали. Судя по всхлипам, издаваемым пленным полицейским при каждом вздохе, у него был двухсторонний перелом ребер. Батя продолжил, мешая английские и испанские слова: — Сегодня ты видишь солнце в последний раз, muchacho![8] Если ты не бросишь играть в молчанку и не расскажешь, когда твои друзья повезут украденное у нас продовольствие, тебя заживо сожрут муравьи. Эти мелкие твари сначала заберутся в твою тощую задницу, а потом пролезут в башку и выедят твои глупые мозги!..
Прохаживаясь перед связанным пленником, Серебрянников каждый раз останавливался, чтобы выпустить запуганному фараону струю вонючего сизого дыма в лицо.
— Эй, — обратился он к двум местным бойцам явно индейской наружности, невысоким и черноволосым задохликам, данным Раулем в помощь, — развяжите этого придурка. Пойдем навестим Долорес.
Парни заулыбались, предвидя известное им развлечение, которыми сидящие в чаще повстанцы и так не были избалованы. «Прогулка к Долорес» — это изощренная пытка, позаимствованная у одного воинственного индейского племени, ее часто применяют как партизаны, так и местные армейцы. Муравьи здесь не строят домов из веточек, а предпочитают жить в древесных стволах, образуя целые колонии. Привязанный к такому дереву человек через пару часов сходит с ума, а через неделю его объедают до костей. Смерть от такой «процедуры» медленная и болезненная, и полицейский об этом знал, потому что округлил глаза и затараторил, как и предсказывал Батя. Посмотрев, как парня отвязывают и готовят к транспортировке в горы, откуда его родне передадут «веселый» снимок с отрубленной головой на шесте и обязательно в форменном берете, я подошел к командиру и тронул его за плечо. Серебрянников обернулся, нахмурившись, но узнал меня, улыбнулся и, выплюнув изжеванную сигару, подмигнул:
— Ловко я его, а, старшой?
— Как всегда, Пал Николаич. Ты зверюга просто. Что спел этот мальчишка?
— Все нормально, Егор. Припасы повезут послезавтра, по южной тропе. Сопроводилово ожидается небольшое: пятеро солдат, капрал и местный проводник. Но думаю, что паршивец врет, либо сам мало что знает. Сам смекай, кто ж местных идиотов по нашей территории одних пустит? Пошлют «нянек», голов десять, чтобы те издали по маршруту караван пасли да за местными приглядывали хорошенько. А самих лоялистов будет голов пятнадцать вместе с погонщиками. Ну, да мы тоже не вчера родились. Перехватим их после развилки, когда они будут переправляться через ручей: берега там глинистые, размыто все, да и вода еще не спала. Караван вынужден будет полноценную переправу устроить. Это будет достаточно далеко — километрах в тридцати от последнего их пикета, а маневренная группа подойти к ним сможет только через пару часов. «Няньки», скорее всего, разделятся: часть сядет в охранение на другом берегу, а еще человека три будут тылы пасти. Если застанем мазуриков врасплох — возьмем груз чисто.
— Согласен, давай готовиться. Местных будем брать?
— А то! Надо же кому-то ослам хвосты крутить. Придержим их, пока дело делать будем, а под конец высвистим, чтобы скотину собрали. А так по-прежнему работаем ввосьмером, чего зазря выдумывать, пиндосов наверняка не меньше придет.
— Ладно, пойду, сообщу Раулю хорошие новости.
— Добро. Только скажи, что людей я сам отберу. Его родственнички мне в группе не нужны.
— Я постараюсь, Батя, постараюсь. Но ты же знаешь, что без балласта не выйдет, мы тут только гости.
— Ты его уломаешь, недаром он тебя уважает и, по-моему, слегка побаивается. Не знаешь, почему?
— Без понятия, командир. Но думаю, что это из-за старого Родриго, или как там его местные кличут… забыл прозвище. Местный шаман, он до сих пор меня привечает за тот случай с радикулитом. Хотя я просто защемление снял, магии там ноль. У меня дед всю жизнь маялся, вот и пришлось выучить пару фокусов.
— Ладно, — Серебрянников хлопнул меня по плечу, чтобы избежать развития темы прострелов и защемлений, — постарайся только свести к минимуму тот вред, который он нам может причинить. Сам видишь, шутки кончились, амеры оскалились, зубки показали, мать их начисто, — Батя выматерился от души и сплюнул коричневый харчок на землю, растерев его носком «берца», — и не этому ряженому попугаю их подпиливать. Задача ясна?
— Так точно. Есть постараться свести к минимуму.
— Ты еще под козырек возьми, шут гороховый. — Серебрянников неодобрительно мотнул головой. — Шементом к Раулю на доклад. А то, поди, опять кого пристрелит с досады, шкура уголовная…
Батя не зря волновался: команданте Рауль был крут нравом и имел массу непутевых родственников, которых он старался пропихнуть в структуры организации на всякие хлебные должности. Но для того чтобы стать резидентом или того выше — казначеем в каком-либо отделении организации, нужно было проявить себя вроде как бесстрашным бойцом. Система хорошая, и в большинстве случаев на ключевых постах оказывались действительно эффективные кандидаты. Но иногда проскакивало на теплое местечко разное ворье и просто чьи-то родственники, ни разу не державшие в руках оружие, да и просто не имевшие к организации прямого отношения. Но бывали случаи и похуже: боевой группе могли навязать вот такого левого человека, чтобы тот мог с чистой совестью сказать, что был «на боевых». Этот балласт часто портил всю игру, и в двух случаях из пяти операция летела ко всем чертям. Поэтому, специально для Рауля, Батя придумал некий аттракцион, когда мы неделю таскали такого родственничка по сельве, давая ему пару раз пострелять по кустам. В ведомость команданте Рауль записывал, что проведена боевая операция, имеются потери среди многочисленного и жутко специального противника. А записывались они на нашу группу, но конкретно на новичка, который вроде как не растерялся и проявил себя с лучшей стороны. У нас была негласная договоренность — команданте не портит нам реальную боевую статистику, а мы иногда таскаем его родню по лесу, и всем хорошо.